Современная РПЦ, объявив себя преемницей исторической российской православной церкви, обрела и огромный авторитет, основанный на прошлом историческом достоянии. В современном публичном дискурсе получили новое «дыхание» идеи об особой роли православия как силы, необходимой для сохранения российского государства и народа, оформившиеся в XIX в. в государственную идеологию. В российском медиапространстве активно пропагандируется и тира- жируется «триада», сформулированная министром просвещения Российской империи в 1833- 1849 гг. графом С.С. Уваровым, представленная им при вступлении в должность министра в докладе императору «О некоторых общих началах, могущих служить руководством при управлении Министерством народного просвещения»: «Углубляясь в рассмотрение предмета и изыскивая те начала, которые составляют собственность России (а каждая земля, каждый народ имеет таковой Палладиум), открывается ясно, что таковых начал, без коих Россия не может благоденствовать, усиливаться, жить - имеем мы три главных:
1) Православная Вера.
2) Самодержавие.
3) Народность» [4; c.141].
Краткое выражение этого наставления, используемое здесь же самим министром: «Православие. Самодержавие. Народность».
Инкорпорирование определенных идей в государственную идеологию, создание «традиций», их возведение к древности как способ их легитимации и освящения - такова технология конструирования новой гражданской идентичности. После крушения советской государственности, распада соответствующей ей системы ценностей граждане постсоветской
России переживают острый кризис гражданской идентичности, стремительное обрушение конституирующих ее констант. Традиционные религии, прежде всего РПЦ, представили россиянам комплекс идеологических, мировоззренческих, символических конструктов, которые, на наш взгляд, позволяли россиянам наиболее безболезненно трансформировать прежние элементы идентичности в новые.
Так, привычные для советского гражданина идеологемы, составлявшие часть его гражданской идентичности, - это идея великого сильного государства, которое официальной пропагандой позиционировалось как лучшее в мире, самое справедливое, первое в космосе , науке, вооружениях, культуре, спорте и т. д., - получили перерождение в новом наборе идеологем, обнаруживающих преемственность по отношению к предшествующей истории государства и позволяющих сохранить привычное осознание себя гражданином великой страны [12; c.57]. Таким образом, происходит сохранение тех форм, которые обеспечивают стабильность идентичности, что очень важно для индивида.
Обобщая вышесказанное, мы можем назвать следующие причины возрождения религиозного сознания в постсоветском российском обществе:
1. Абсолютная дискредитация религии в СССР.
2. Отсутствие религиоведческого или теологического образования у нескольких поколений советских граждан.
3. Духовный вакуум культуры постсоветского периода.
4. Необходимость самоидентификации в постидеологическом пространстве.
Итак, Русской Православной Церкви удалось возродить и закрепить свою роль в обществе. Православие стало ассоциироваться с национальным символом, стержнем русской самоидентификации не только общества в целом, но деловой и политической элиты, в частности. Ярким примером такого положения вещей стало то, что в имидже президента России важной религиозность явилась важной составляющей.
Православие в постсоветском обществе
За минувшие десятилетия, прошедшие с начала перестройки и последующего краха советской системы, соотношение неверующих и православных в российском обществе зеркально перевернулось: как показывают результаты социологических исследований Левада-Центра, весной 1989 г. 75% россиян считали себя неверующими, верующими - лишь 17%; в августе 2012 г. православными себя назвали 77%, атеистами - 4%, а почти каждый десятый не мог отнести себя ни к какому определенному вероисповеданию [5; c.71].
К концу 2010 гг. показатель распространения православного вероисповедания стабилизировался, достигнув, по-видимому, своих пре- дельных значений: доля называющих себя православными почти равна доле русского населения в стране.
Обратимся к началу этого процесса. Конец 1980-х-начало 1990-х гг. были моментом глубочайшего кризиса основных институтов советской системы. Главным в общественной атмосфере того периода было воцарившееся на какое-то время чувство освобождения от давления прежних репрессивных институтов, всплеск надежд на быстрые перемены, на чудесное наступление “лучшей жизни”. На какое-то время для массы людей с разными притязаниями, жизненными горизонтами открылось ни с чем не сравнимое переживание: возможность для себя “другой жизни”. Одним из них была открывшаяся свобода вероисповедания. Как для самой Церкви, так и для ее настоящих и будущих прихожан этот период стал временем возможностей обновления и развития. То же самое происходило и в других общественных сферах - в культуре, политике, экономике, образовании, науке. Либерально или демократически ангажированная интеллигенция, неофиты 1960-х и 1990-х гг. способствовали утверждению свободы вероисповедания, обращению к истории уничтожения Церкви, притеснений и травли священства и верующих в период советского тоталитаризма, обсуждению проблем религиозности и веры, ее моральной значимости и социальной авторитетности [8; c.43].
На этот же период приходится начало активности религиозных мирян, отдельных приходов и священников в социальной сфере, зарождается идея социального служения, помощи слабым, нуждающимся в поддержке, которую все меньше давало им уходившее из социальной сферы государство. Такие инициативы (помощь религиозных общин больным, инвалидам, людям с зависимостью и т.п.) в большой мере исходили от образованных верующих, в значительной своей части имевших либеральные убеждения и настроенных экуменически, ратовавших за обновление Церкви и ее бульшую открытость миру. При поддержке западных экуменически ориентированных религиозных организаций инициировались многие социальные проекты, новые формы благотворительности, просветительской деятельности, существующие и сегодня. Это, конечно, было и остается вызовом для обретавших все большее влияние консервативно или фундаменталистски ориентированных церковных кругов и иерархов РПЦ.
Рост популярности православия совпал с оживлением традиционализма, сохранившегося в советские времена в низовых, периферийных слоях принудительно секуляризованного общества, и сопровождался с самого начала и по сей день усилением влияния националистических и антисемитских движений (появление крайне правых, в том числе профашистских, сил - общество “Память”, позднее партия “Русское национальное единство”, группировки русских нацистов, скинхедов и пр.). Эти движения, несмотря на свою малочисленность и незначительный политический вес, получили очень большой общественный резонанс. Как власть, так и РПЦ на протяжении всего постсоветского периода вели свою политическую игру с этими силами, постепенно наращивающими свой потенциал в обществе и радикализировавшимися (ибо они все же не допускались в открытое публичное и политическое пространство).
Массовое обращение в православие можно рассматривать как реакцию общества на распад государства, задававшего советский тип идентичности и вытеснившего или загнавшего в “политическое подполье” проблемы собственно национальной или этнической идентичности, заменившего ее идеологемами интернационализма и “дружбы народов”. Православие в этом контексте выступает как субститут или функциональная замена этнической общности, как феномен редукции советской идентичности к более простым и архаичным формам массового сознания.
Православная церковь начинает выступать для постсоветского человека как институт, символически представляющий утраченное “национальное” целое - великую державу, русский народ, бывший основой советской империи. Но эти же изменения можно рассматривать и как способ вытеснения и мифологизации собственной истории, искусственное восстановление утраченной и прерванной, разрушенной традиции. Сама РПЦ уже в начале 1990-х гг. фактически отказывается от начавшейся в перестройку проработки советского тоталитарного прошлого, а вместе с тем прекращает и работу по критическому осмыслению своей истории, прежде всего советских времен, обращенному к широкой публике, к обществу в целом. А это было бы принципиально важно для обновления и развития Церкви как социального института в постсоветские времена. Церковь берет за образец своего положения в обществе времена, когда она не была еще отделена от государства, пропуская тем самым весь период советской секуляризации, ее цены для Церкви и для общества. Не случайно в качестве идеального для себя исторического периода Церкви консервативные или фундаменталистски ориентированные направления или группировки в РПЦ выбирают сегодня либо XIV- XV вв., либо Российскую империю XIX в. [17; c.134].
Итак, мы наблюдаем уже десятилетия картину роста обращения в православие, которому в очень слабой степени сопутствует следование основным религиозным предписаниям и приобщение к таинствам, соответственно - проникновение в их религиозный смысл, обретение христианского взгляда на мир. Распространенность православной идентификации вовсе не свидетельствует о росте религиозности, поскольку ему не сопутствует глубокая субъективная, моральная работа, осмысление человеческой судьбы с религиозной, христианской позиции. Для значительной массы “православных” обращение в православие и весьма поверхностно, и избирательно; нерегулярное соблюдение религиозных обрядов и предписаний выступает “универсальным” способом психологической и моральной “разгрузки”, ухода от личной ответственности, способом приглушения накопившихся напряжений, страхов и чувства обессмысливания жизни, но не “работа” с ними, не понимание того, что “душа обязана трудиться”. Здесь особенно важно, что усиленное соблюдение религиозных предписаний и обрядов наблюдается именно среди старших возрастных групп, в подавляющем большинстве - пожилых женщин, теперь уже и высокообразованных, для значительной части которых обращение к вере становится способом притерпеться к подступающей или наступившей старости. За характеристиками религиозных практик современных православных просматривается редукция сложности проблем, их понимания и рационализации, которая представляет пассивно-адаптивный тип ролевого поведения, особенно характерный для женщин. И именно он в наибольшей степени отвечает традиционалистскому по духу или домодерному образу верующего человека в нынешней церкви. Ведь на первом плане оказывается усердие в следовании обрядам и нормам воцерковленного поведения, подчинение им, а не содержание самой веры. Такие верующие были неопасны для прежней, советской власти, задавившей или уничтожившей группы, образовывавшие религиозную элиту и разрушившей или под- чинившей себе и дискредитировавшей для глубоко верующих людей институт Церкви. То, что так называемое “народное православие” выжило, можно рассматривать как результат некоторого послабления тоталитарного, а затем и советского режима, оставившего “немного воздуха” для обычного “маленького человека”, насильственно подминаемого под себя государством и нещадно обираемого и подавляемого во всех своих естественных правах. Сохраняемые осколки религиозных традиций сочетались с полным и безмолвным подчинением власти.
2.2 Религиозное просвещение в России на современном этапе
Особенно актуальным считаем рассмотрение вопросов о месте религии в современном обществе, стратегии построения взаимоотношений школы и церкви, формах, методах и принципах организации процесса религиозного просвещения и духовного воспитания подрастающего поколения. Именно в привитии подрастающему поколению чистых идеалов, в приобщении к общечеловеческим ценностям, которые вырабатывались столетиями и выражаются как в светской, так и в религиозной оболочках, большинство философов и педагогов видит достойный выход из охватившего страну духовного кризиса и одну из основ консолидации общества через сближение верующих и неверующих его членов [19; c.204].
Многие религиозные культы сегодня маскируются под педагогические практики, при этом дети и учителя таких школ приобретают не просто знания, но и соответствующие умения и религиозный опыт. Здесь можно вспомнить Вальдорфскую педагогическую школу, которая опирается на выделившееся из теософии религиозномистическое учение Рудольфа Штайнера. В России повсеместно распространяется литература оккультно- религиозного содержания, транслирующая понятия и термины, такие как «карма», «обмен энергиями», «медитация», которые заимствованы из восточных религиозных культов буддизма, индуизма, даосизма, но произвольно вырваны из культурно-исторического контекста [194 c.206].
Благодаря развитию современных информационных технологий, коммуникативные возможности современных религиозных организаций безграничны. Во-первых, это присутствие в СМИ (выступления, собственные телепередачи и даже каналы). Во-вторых, это распространение знаний в реальной жизни посредством проведения обучения, семинаров, консультаций, организация культовой деятельности, распространение широкого выбора разнообразной религиозной литературы и фильмов. В-третьих, это присутствие в Интернете, инициирование активного диалога в социальных сетях, образование групп по религиозным интересам, создание собственных сайтов, фотографий - мотиваторов (современная разновидность мотивационных картинок), обеспечение легкого доступа к аудио и видеозаписям религиозно-просветительского содержания, записям лекций и семинаров различных религиозных деятелей, проведение конференций и семинаров онлайн.
В современном российском социокультурном пространстве мы встречаем активное конструирование традиции, когда традиция становится лишь «репликой», используемой для того, чтобы сделать более убедительной современную риторику и придать историческую значимость собственной интерпретации традиции. В свое время П.Н. Милюков, сторонник «динамического» подхода к анализу традиции и идентичности, не отрицая примордиальных оснований формирования идентичности, утверждал, что идентичность как культурную традицию конструирует интеллигенция [20; с.71]. Интеллектуалы активно стремятся воздействовать на формирование самосознания масс. Они преподносят готовые идеологические конструкции, учитывающие существующий политический, социокультурный контекст, но имея целью сформировать определенные представления как установки для действий. Несомненно, что при выборе культурных образцов современные российские идеологи руководствуются задачами сегодняшних дней.