Люди не только теряли свои дома, они теряли источники своего существования - землю, хозяйство, утварь, скотину. Им неоткуда было взять еду, цены на которую во время войны постоянно росли. С осени 1914 года нуждающиеся беженцы получали материальную помощь от российского государства, но она носила эпизодический характер. Как для беженцев, так и для мирных жителей, не покинувших родные места, остро стояла проблема продовольствия. В связи с военными событиями гиб урожай, стада крупного и мелкого скота подвергались хищениям, города и деревни грабились. Все это приводило к голоду.
Ситуация усугублялась притеснениями не только от врагов, но и от своих солдат. Флоренс писала, что русские солдаты-санитары грабили русинских крестьян, своих земляков. «Мы солдаты, а солдатам разрешено так поступать… Почему это запрещено нам, русским солдатам? Если мы не заберем это добро, тогда оно попадет в руки германцев», - приводила Фармборо слова русских военных, оправдывавших свои действия. Англичанка отмечала, что «среди медиков ее части шел ожесточенный спор, как наиболее эффективно довести до сведения солдат-санитаров, что крестьян - их же братьев - нельзя бессовестно грабить, как принято делать в последнее время». Некоторые селяне пытались давать отпор военным. Так, жители деревни Струпка, по словам Фармборо, требовали плату у солдат, которые «порывались погубить их садики, где старательно выращивались овощи и фрукты».
Фармборо описывала тяжелые условия, в которых приходилось жить беженцам, укрывшимся в лесах в старых землянках. Людям не хватало хлеба и даже воды, им приходилось спать прямо на полу, в жидкой зловонной грязи, из-за чего они мерзли. Людям приходилось жить в сильной тесноте, иногда, вместе с домашним скотом, взятым на зиму. Фармборо писала: «Антисанитарные условия считались неизбежными в военное время, и никто даже не пытался изменить их». Она и ее коллеги опасались за тех людей, которые оказывались в госпитале, поскольку существовал риск заражения друг от друга: «Много было холерных больных. Среди наших пациентов часто оказывались беженцы, что имело для нас особое значение. Было страшно представить, что же будет, если эпидемия холеры начнет бушевать среди них».
«Летучка», в которой служила Фармборо, оказывала беженцам помощь - выделяла продукты питания (хлеб, зерно, рис, сахар, соль), которые присылались на базу со склада местного Земства, а также организовала для детей рождественский праздник с подарками и угощениями.
Беженцы и мирные жители в населенных пунктах, в которых останавливался хирургический отряд, постоянно обращались за медицинской помощью. Фармборо описывала случаи ран, полученных женщинами, детьми, стариками из-за случайного попадания пуль и шрапнели. Но самой массовой причиной недомогания и смертей среди мирного населения являлись инфекционные болезни. Фармборо писала о борьбе ее коллег с брюшным тифом, который быстро распространялся среди беженцев и солдат в условиях войны. По словам англичанки, усилия медиков, направленные на информирование населения о необходимости соблюдения элементарных правил гигиены, были напрасными из-за непринятия и непонимания простых людей. Флоренс отмечала, что среди крестьян было не принято кипятить воду. В ответ на призывы врачей и сестер они отвечали, что их «родители никогда не пили кипячёную воду, с чего же будут пить они?». Фармборо писала, что крестьяне не знали таких слов, как «загрязнение» и «заражение».
Высокая смертность из-за эпидемий и тяжелых условий жизни среди женщин порождала высокую смертность среди детей, особенно младенцев. Это было вызвано с повышенной зависимостью грудничков от матерей. Если не было материнского молока, у грудничков было мало шансов на выживание. В дневнике англичанки описаны ужасные случаи, связанные с этой проблемой.
Так, когда хирургический отряд в июне 1915 года стоял в Трещанах, в Галиции, из соседнего леса к медикам пришел «обезумевший от горя» крестьянин, который просил еды для своих двоих детей. Его жена умерла накануне, родив младенца. Крестьянин рассказал, что «похоронил её среди деревьев, положив ей на грудь живого ребёнка, поскольку не мог выкормить его, и не было сил видеть, как он умирает». Фармборо писала: «Его горе тронуло нас всех, много дней мы переживали за него, мысленно обращаясь к мёртвой матери и живому младенцу, которые обрели общую могилу».
августа того же года, в деревне Кузьмы, крестьянин по имени Иван Федорович рассказал сестрам милосердия схожую историю про своего друга Василия Платоновича: «Неделю назад жена его умерла…всего год с ней прожил. Он её любил пуще жизни. Василий Платонович всегда хотел сына, но жена его умерла. Ночью мы хоронили её в лесу. Я помогал копать могилу… и мы положили её туда… а он пошёл и положил малыша на её холодную грудь. Я ему и говорю: «Василий Платонович, что же Вы делаете?» А он бросился на меня, как дикий зверь. Он уровнял землю на могиле и стал уминать её руками и ногами. Затем выпрямился. «Вот так, Иван Фёдорович, - сказал он. - Жизнь моя кончена; она лежит там, и с нею…все трое вместе». И теперь и ночью и днем он бродит, как тень…а он добрый человек…и Бога любит».
Фармборо также сообщала в дневнике о том, что многие матери бросали детей, поскольку не могли видеть, как те умирают от голода.
Голод подталкивал людей к разрушению нравственных границ, принятых в обществе. Флоренс зафиксировала в дневнике историю своей пациентки - молоденькой русинской девушки, которая говорила, что ей восемнадцать лет, но, по мнению англичанки, выглядела гораздо моложе. Она обратилась к фронтовым медикам с просьбой дать какую-нибудь «мазь от болячек». «Её тело, покрытое язвами, поведало нам печальную историю её жизни. Она явно занималась проституцией». Судя по дневникам Фармборо, англичанка была набожным высоконравственным человеком, которая была строга к себе и осуждала людей, отступающих от принятых норм морали. Не смотря на это, Флоренс не осуждала, но жалела девушку. Она знала, в каких условиях жили, страдавшие от войны люди, видела, как они голодают и пытаются выжить. «Когда она проходила мимо меня, в её глазах стояли слёзы. Она тоже была жертвой войны», - писала о пациентке Фармборо.
Англичанка свидетельствовала в своем дневнике о том, что во время Первой мировой войны русские военные особенно притесняли мирных жителей еврейского происхождения. В записи от 24 февраля 1916 года она описывала их «жалкое» положение в украинском городе Чортков, который в 1914 году, на втором месяце военных действий, заняли русские войска, «в результате русские получили в своё распоряжение комфортабельное жилье и запасы продовольствия».
По мнению Фармборо, с евреями общались с явной враждебностью, в качестве австрийских подданных они пользовались почти полной свободой, в отличие от русских евреев. Но при новом правительстве они лишились конкретных прав и свобод, и были этим возмущены. После сильного снегопада в городе каждая еврейская семья была обязана немедленно убрать снег по приказу русских военных, выделив для этой цели хотя бы одного человека. Если в семье были одни женщины, как это было в случае с домохозяйкой сестер милосердия, такая семья должна была платить штраф - рубль в день.
Фармборо писала: «Несправедливость по отношению к евреям - обычное дело в этой части мира; похоже, что для русских солдат само слово «еврей» звучит презрительно».
В связи с эпидемией брюшного тифа англичанка отмечала национальные особенности населения. По ее наблюдениям румынские крестьяне, такие же бедные и неграмотные, как их собратья в Галиции и Польше, отличались большей чистоплотностью, что было важно в условиях распространения инфекций. «Они постоянно белят стены своих мазанок; внутри у них также аккуратно и чисто. Разумеется, не совсем справедливо делать такие сравнения. Война нанесла ужасный ущерб галицийским и польским крестьянам!», - писала Флоренс. Она также отмечала, что Румыния пострадала, но в меньшей степени.
В сентябре 1915 года Флоренс писала, что тысячи беженцев, стекшихся в большие и малые города России, становились причиной эпидемий, преступлений и нехватки хлеба, из-за которой в некоторых местах людям угрожал голод. Это приводило к увольнениям многих правительственных чиновников, которые не могли справиться с ситуацией. Люди, которые пережили потерю близких и лишились всего, что составляло их жизнь - дом, хозяйство, несли с собой в глубь Российской империи психологию маргиналов.
Англичанка писала о беженцах: «Я разглядывала многочисленные лица в непосредственной близости: смелые, полные собственного достоинства, дерзкие, покорные». В этих людях она видела «образ России в минуту бедствия».
Мы сделали вывод о том, что мирное население, проживавшее на территориях, затронутых войной, очень пострадало от действий обеих противодействующих сторон. В результате многим жителям пришлось покинуть свои дома и скитаться, что породило такие проблемы как голод, распространение эпидемий и повышение уровня преступности. Сестры милосердия Красного Креста постоянно взаимодействовали с мирным населением, оказывая посильную помощь лечением и снабжением продовольствием.
.3 Отношение к сестрам милосердия
Процесс включения женщин в активную деятельность оказания медицинской помощи военным на фронте был сопряжен с изменениями в отношении к ним в российском обществе. Знаменитый хирург и педагог Николай Пирогов (1810-1881), который обучал и готовил волонтерок к службе в Крымской войне, был убежден, что женщины способны работать в фронтовых условиях. «Женщины должны занять место в обществе более отвечающее их человеческому достоинству и их умственным способностям», - писал Пирогов в ответ на общественные предубеждения. Подобная точка зрения была на момент начала Крымской войны непопулярной, и сестры милосердия сталкивались с насмешками и противодействием. Некоторые старшие офицеры возражали против их работы на фронте, из-за представлений о нормах морали. По их мнению, следствием присутствия женщин в армии являлись "интрижки" и, как следствие - распространение сифилиса.
События Русско-японской войны 1904-1905 гг., непопулярной среди народа, не добавили плюсов к репутации сестринского движения. Среди военного руководства в этот период имело место неофициальное предубеждение против сестер, поскольку считалось неуместным их нахождение на поле боя, в полевых подвижных госпиталях. В военном ведомстве считалось, что сестры милосердия должны были исполнять роль сиделок и строго подчиняться военно-медицинскому начальству. Вольнонаемных сестер предлагалось вовсе не допускать к фронтовой работе, так как военных интересовал только профессионализм медичек, а не уход, как таковой. Возможно, такое негативное восприятие было также продиктовано поведением самих сестер милосердия. Во время Русско-японской войны среди них сложилась нездоровая тенденция - стремление попасть на передовые позиции фронта. Особенно эта идея была распространена среди волонтерок. Современники писали о том, что сестры милосердия считали тогда, что настоящая, более почетная работа была на полях сражений, деятельность в тылу была для женщин малопривлекательной. Были распространены случаи, когда сестра милосердия увольнялась из госпиталя, чтобы самовольно отправиться ближе к линии фронта, к примеру, в Харбин. Это приводило к дисбалансу между количеством медицинского персонала в тылу и на передовой, из-за чего в первом случае рабочих рук не хватало, а во втором - сестры милосердия сидели без дела.
В начале Первой мировой войны ситуация изменилась. В пропагандистской печати сестер милосердия ставили в пример, называли их «амазонками». Газеты активно поддерживали героический образ сестер, чтобы женщины активнее присоединялись к Организации Красного Креста. Образ сестры милосердия стал символом патриотической мобилизации всех женщин России, представительниц разных сословий и классов, которых объединил Красный Крест. Сестринское дело стало символом гражданственности для женщин в период Первой мировой войны. Распространялась информация об участии женщин царской семьи в лечебной деятельности. Романовы взяли на себя обязанность попечительства над отделениями Красного Креста и госпиталями. В дневнике Фармборо мы встречаем упоминание увиденного ею «превосходно оборудованного» санитарного поезда царицы, на каждом длинном белом вагоне которого было написано имя Александры Федоровны, а по бокам и на крыше изображен красный крест. Это способствовало созданию «моды» на участие женщин в сестринском движении, благодаря чему россиянки всех сословий стремились стать его частью. С другой стороны, в историографии существует мнение, что эта пропагандистская кампания произвела двойственный эффект. В ходе войны образ сестры милосердия пострадал в глазах общественности, стало принято приписывать ему черты порочности и греховности. Поэтому ухудшилось отношение к самой императрице и ее родственницам, которых народ стал подозревать в моральной и социальной деградации.
Стоит отметить, что отношение лично к сестре милосердия Флоренс Фармборо было связано в большой мере с ее английским происхождением, поэтому для нас представляет интерес, какое отношение сложилось к ней как к иностранке. Фармборо признавалась в дневнике, что с русским языком на момент 1915 года у нее были проблемы. Причем, судя по всему, они касались не разговорного языка, но терминов, связанных с медициной: «Все эти длинные, труднопроизносимые слова ставили меня в тупик. В отчаянии я заучивала, как попугай, целые главы из учебника по анатомии вовремя каждой поездки на трамвае».
Фармборо писала, что по акценту ее пациенты понимали, что перед ними «не вполне русская». Солдаты интересовались, из какой части России она родом. Флоренс объясняла им, что она англичанка, прибывшая из Великобритании, страны-союзницы России. По словам Фармборо эта информация никак не влияла на отношение к ней пациентов: «Одни слышали про Англию, другие нет, но их географические познания или их отсутствие не имели большого значения, поскольку они принимали меня. Для них я была действительно сестрица, как и любая другая». Примечательно, что слово «сестрица», которым солдаты ласково называли сестер милосердия, в оригинальном тексте дневников Фармборо писала, не переводя на английский язык - «Sestritsa». Это подтверждается, если обратиться к дневникам и воспоминаниям других сестер милосердия этого времени.
По случаю перехода добровольных помощниц из отряда в ряды сестер милосердия был отслужен молебен в церкви. Когда священник узнал имя Флоренс, он спросил, принадлежит ли она к православной церкви. Фармборо ответила, что она - прихожанка англиканской церкви. Она испугалась, но священник продолжил ритуал несмотря на это. Только «язык его немного заплетался, когда он произносил иностранное имя». Это очередное культурное столкновение свидетельствует в пользу того, что англичанку в принимали, и она чувствовала себя приобщенной к русскому обществу.
Примечательно, что Флоренс называла в дневнике хозяйку дома, в котором она жила и работала до начала войны, Анну Ивановну Усову своей русской «матерью». Фармборо описывает ритуал, который провела над ней Анна Ивановна перед отправкой на фронт: «Достав из кармана цепочку (с маленькой иконкой и крестиком, прикрепленным к ней, уже освященную священником), она надела ее мне на шею. Затем благословила меня, трижды поцеловав: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа", и пожелала мне удачи». Эта сцена может являться подтверждением «родственной» связи, возникшей между англичанкой и русской дворянкой. Фармборо писала, что так поступали все матери, провожая своих сыновей-солдат.
Чаще всего Флоренс описывала положительную реакцию со стороны русских на ее происхождение: «"Посмотрите! Посмотрите! Вот англичанка!" Я повернулась в сторону кричащих. "Да, - кинула я с улыбкой. - Я англичанка!". И тотчас на меня посыпался дождь улыбок и пожеланий счастливого пути. Как все были добры, и как бесконечно счастлива я была!». На фронте священник, в церкви которого был организован временный госпиталь, узнав, что Флоренс англичанка воспринял это с восторгом: «Я знал, что мадемуазель не русская, поскольку у Вас вид человека западного мира. Я тоже жил во Франции».
Как отмечает Сенявская, отношение военных к присутствию женщин на фронте было на протяжении всей Первой мировой войны противоречивым. Это могло быть недоверие, скептицизм, настороженность; снисходительная опека, покровительство «слабому полу»; или же желание солдат и офицеров проявлять себя с лучшей стороны, оказавшись в женском обществе.
По свидетельству Фармборо, между военными, как офицерами, так и солдатами, и сестрами милосердия в начале войны были распространены теплые, дружеские отношения. Англичанка много писала о совместных вечеринках, пикниках, даже концертах. Сестры милосердия помогали солдатам связываться с родными. Не раз она и ее коллеги получали от бойцов подарки и угощения. Так, она писала о своем посещении Мариупольского полка, который летом 1915 года, будучи в резерве, располагался в соседнем лесу от местоположения хирургического отряда, в котором служила Фармборо. Она обещала сфотографировать лагерь полка и в сопровождении медбрата нанесла визит военным. «Я услышала шепот: "Сестра-англичанка пришла!". Известие о нашем приходе быстро распространилось, и возле нас собрались несколько офицеров. Похоже, им было действительно приятно видеть нас; и будь мы даже королевских кровей, нам бы не оказали приема теплее», - делилась Флоренс.