Анализируя дневник Фармборо, невозможно не обратить внимание на большое воодушевление, душевный подъем и энтузиазм, который она выражала в Москве, в связи с отправкой на фронт. Можно предположить, что война представлялась Флоренс, как и многим другим девушкам в России, чем-то романтичным и возвышенным. Она писала об отправке на фронт, как о том, что отправляется в «таинственную неизвестность».
Когда англичанка оказалась на Юго-Западном фронте, в Восточной Галиции, ей и ее коллегой пришлось в первый же месяц столкнуться с огромным потоком раненых, с которым они физически не были способны справиться. Отступление русских войск, вызванное наступлением немцев, усугубляло ситуацию, в которой пребывали медики. «Смерть делала свое грязное дело, руки ее были полны жертв. Затем начали прибывать раненые. Работы у нас было хоть отбавляй. Поначалу мы могли справиться с нею, но потом наступила паника», - писала Фармборо.
Если в начале своей миссии девушка испытывала душевный подъем, то, попадая в круговорот военных событий, она была поражена масштабами страдания раненых и умирающих солдат и становилась подавленной из-за собственного бессилия и бессилия коллег: «Невозможно было определить, как и когда получены эти раны; посреди этой огромной волны страданий, острота которых была нам видна и слышна, мы могли только одно - стиснуть зубы и работать... Десяток карет скорой помощи увозили легко раненных в тыл. Но на смену им тут же привозили новых». Раны, которые видела Флоренс, «вызывали удивление - почему человек с таким искалеченным телом еще жив, способен говорить и понимать».
Англичанка описывала, как у нее и ее коллег включались защитные механизмы психики, для того, чтобы справляться с потоком человеческих страданий, который обрушался на плечи сестер милосердия. Она заметила, что лицо ее коллеги Анны перестало в какой-то момент выражать эмоции, а сама она повторяла одни и те же слова: «Ничего! Ничего, голубчик. Скоро, скоро!». Флоренс заметила за собой тоже самое, в моменты, когда она слышала стоны и крики ее пациентов. Она также писала, что не испытывала в этот момент никаких эмоций. Это расстраивало сестер милосердия. Анна делилась с Фармборо: «Я никогда бы не поверила, что могу стать равнодушной к боли и несчастью. Если война еще продлится, что же мы будем ощущать через год? Как можно не испытывать чувство сострадания?». О приспособляемости психики к виду страдающих и мертвых людей писала и русская сестра милосердия Лидия Захарова: «Жуткое чувство понемногу развеялось и вид крови и страдания вызывал уже не малодушную слабость, а лишь жгучее, острое желание облегчить и помочь и досаду на свою беспомощность».
Тяжелым испытанием для Фармборо были ситуации, когда ее отряду отдавали приказ, уезжать вместе с отступающими войсками. Таким образом, им приходилось в буквальном смысле бросать на произвол судьбы раненых, которые просили о помощи и спасении, но сестры милосердия не могли помочь всем. Фармборо писала об этом: «Воспоминание о проклятиях, которые посылали в наш адрес отчаявшиеся, исстрадавшиеся люди, невозможно ни забыть, ни стереть из памяти».
В дневнике Флоренс не раз писала о своем неприятии войны, непонимании, как такое явление может существовать. «Как странно, что люди готовы убивать друг друга весной! До чего чудовищной кажется война, когда весь мир в цвету!», - размышляла она. В записи от 30 июля 1916 года Фармборо описывала впечатление сестер милосердия от вида одного из полей боя, на которых им пришлось побывать. На нем лежало множество убитых, русских и австрийцев бок о бок, в странных позах - скорчившихся, согнутых пополам, растянувшихся, лежащих ничком. Сестрам было страшно смотреть на изувеченные, темные лица, открытые раны, в которых ползали черви. «Это было ужасное поле битвы; такое зрелище невозможно стереть из памяти», - писала Фармборо. Женщины были потрясены увиденным. «Эти "груды" когда-то были людьми; были мужчинами, некогда молодыми, сильными и энергичными; теперь они были безжизненными и неподвижными, бесформенными останками того, что некогда являлось плотью и кровью. До чего же непрочная, хрупкая вещь - человеческая жизнь!», - размышляла Фармборо. Она сделала несколько фотоснимков тел убитых солдат, однако признавалась в дневнике, что ей было за это стыдно, «словно я вторглась в трагические владения смерти». Англичанка отмечала, что вид большого количества непогребенных, разлагающихся трупов произвел на медицинский персонал глубокое впечатление. Они были возмущены и, связавшись с военными властями округа, настояли на том, чтобы тела солдат были немедленно похоронены. Этот момент англичанка запечатлела на фотографии.
Фармборо описывала как война разительно изменяла бойцов. Например, когда она встретила в июле 1915 года офицера, с которым познакомилась незадолго до этого, то сначала не узнала юношу: «Этот человек казался на несколько лет старше, с впалым лицом, морщинами вокруг глаз…Неужели за несколько дней могли произойти столь разительные перемены?». Офицер признавался сестре милосердия, что он не чувствует себя тем человеком, которым был прежде: «Я уже не являюсь самим собой. Тот, кем я был, исчез навсегда; я чувствую это, чувствую в себе огромную пустоту». В диалоге Фармборо с этим военным, переданном в дневнике, автор делает вывод: «никто из нас не остался прежним от этой жестокой, ненормальной жизни».
Справляться с переживаниями, вызванными большим количеством смертей, окружавших сестер милосердия, помогала религия. После очередной потери пациента Фармборо писала, что она «была выбрана свидетельницей жестокой смерти храброго молодого солдата». Флоренс считала, что она была именно выбрана богом для этого: «Господь не возложил бы на меня трудную задачу, если бы не дал мне силы принять и выполнить ее. "Велики твои силы, если велика твоя нужда"». Англичанка была убеждена в том, что она испытала все трудности и увидела все ужасы, которые можно испытать во время войны, не являясь при этом непосредственным участником боевых действий. Фармборо писала, что ее военный опыт, несмотря на все сопутствующие тяготы, являлся стимулом для развития ее духовной жизни, усиливал ее сочувствие, «укреплял душу мою во всей добродетели». Религия давала англичанке надежду, помогала найти утешение: «Пуля пронизывает человеческое тело, и оно перестает жить. Но пуля не может убить душу; мы знаем наверняка, что Дух - Божье дыхание в человеке - возвращается к Богу, который даровал его. Мы должны верить и надеяться на Божье милосердие, иначе эти жуткие картины посеют хаос в человеческом сознании, а наше сердце разорвется от отчаяния».
Ближе к концу войны, Фармборо отмечала негативное влияние, которое война оказала на ее характер. Она считала, что стала грубой, нетерпимой к ошибкам других людей. Она считала причиной такой перемены нагрузку, трудности, унижения, условия фронтовой жизни, «когда мы сутками не могли раздеться или даже как следует помыться». Однако Флоренс также отмечала, что стыдилась себя: «Собираясь стать сестрой милосердия Красного Креста, я прекрасно понимала, что будет много раздражающих меня обстоятельств, но я была уверена, что преодолею их, стремясь доказать, что у меня есть сила воли». Фармборо ожидала, что ее характер после войны укрепится, она писала, что руководствовалась цитатой Гёте: «Es bildet ein Talent sich in der Stille, Sich ein Charakter in dem Strom der Welt (Талант развивается в тишине, но характер выковывается в сумятице мира [нем.])». Интересно, что дурной характер и отсутствие самоконтроля, приобретенный, по мнению Фармборо, в ходе войны, по ее словам, был характерен для жителей России: «Таков русский темперамент».
Исход войны для России являлся дополнительной травмой для ее участников. Фармборо писала об окончании службы своего отряда: «Мы тепло попрощались. Это было грандиозное событие. Мы, перенесшие испытания трех долгих лет активной службы на русских фронтах, намеревались уехать отсюда, испытывая ужасное чувство, что все было напрасным…». Учитывая, с каким рвением она и другие добровольцы желали помочь русским войскам, разочарование, постигшее их из-за проигрыша, вызванного революцией внутри страны, было очень сильным.
В записи, сделанной Флоренс в апреле 1918 года, когда все фронтовые испытания оказывались для нее позади, прослеживается отсроченное действие пережитого ею. Фармборо писала о том, что она пребывала в депрессии, плакала без причины. Она перечитывала свои дневниковые записи и «вновь переживала, с содроганием или отвращением, разные тяжелые сцены, спрашивая себя: “Это я, действительно ли я видела все это?». Англичанка писала, что в то время она вспоминала всех увиденных ею на фронте погибших солдат, «начиная с самого первого, того московского конюха, который даже не был убит на войне, а умер от опухоли мозга, и спрашивала себя: “Будут ли вспоминать о них? Но кто же может запомнить все эти тысячи и тысячи убитых?”». Автор дневников утверждала, что не могла точно подобрать слова, чтобы описать состояние, в котором она пребывала. Она чувствовала себя отстраненной и оцепеневшей.
В январе 1917 года Фармборо писала, что война на фронте в некоторой степени утратила свое значение, она и ее коллеги больше были озабочены событиями, происходящими в Петрограде. По словам англичанки, недовольство масс в России нарастало с каждым днем. Все громче и смелее на митингах раздавалась критика в адрес правительства. До фронта доходили слухи об увеличивающемся числе беспорядков. Англичанка писала об ущербе, причиняемом экономике страны - железным дорогам, крупным фабрикам и заводам, поджигаемым недовольными людьми, мастерским и лабораториям, которые подвергались грабежам. После того, как в Санкт-Петербурге и Москве возникла нехватка продовольствия, начались бунты и мятежи, во время которых народ требовал мира и хлеба. По словам Фармборо, в эти дни особенно нарастали антивоенные настроения, а бездействие военного руководства вызывало у населения и солдат злость. «Почему армия топчется на месте? Почему солдат заставляют мерзнуть в засыпанных снегом окопах? Зачем продолжать бессмысленную войну? "Верните солдат домой!", "Заключайте мир!", "Кончайте эту бесконечную войну раз и навсегда!" - такие гневные призывы начинают звучать повсеместно», - отмечала Фармборо. Она писала, что народ понимал, что причиной их трудностей является война, но проблема голода выходила для них на первое место. Поэтому все чаще главным лозунгом митингующей толпы становился «Дайте нам хлеба!».
Англичанка и ее коллеги удивлялись откровенности столичных газет, которые свободно и открыто писали о беспорядках. Когда на страницах одного из изданий было отмечено, что недовольство охватило москвичей всех классов, Фармборо прокомментировала, что несколько месяцев назад подобная статья была бы тотчас названа подрывной, ее автор арестован, а газета, напечатавшая ее, закрыта. Из-за перемены в прессе Флоренс не понимала, что происходит, и каковы цели начавшегося некого «загадочного движения».
Симпатии Фармборо и других сестер милосердия были на стороне Николая II, но они понимали, что он не может справиться со сложившимся положением: «Нам жаль императорскую семью и особенно царя. Говорят, он хочет угодить всем, но не устраивает никого». 6 марта 1917 года, спустя 4 дня после отречения Николая II от престола, англичанка написала об этом в своем дневнике. Судя по записи, она, как и ее коллеги воспринимала эту новость с волнением, они были шокированы произошедшим и поставлены в тупик. Ее интересовало, было ли это добровольным поступком, и к чему он приведет. Фармборо писала: «Важно то, что Россия, могучая империя, которая простирается от Центральной Европы, пересекает обширный азиатский континент и достигает далекого Тихого океана, осталась без правителя, без августейшего императора династии Романовых, которая управляла государственным кораблем среди бурных вод войны». Когда англичанка и другие медики узнали подробности, как писала Фармборо - император отрекся против своей воли, его вынудили сделать это некоторые министры, обвиняющие царский режим в коррупции и предательстве, Флоренс сделала вывод, что произошла революция, как она ее называла - coup d`etat (переворот). Однако англичанка считала, что это была революция в самой мягкой форме, поскольку протекала она без насилия и кровопролития. Фармборо называла участников переворота, по доходившим до фронта слухам ими были князь Георгий Львов и Александр Керенский. Также до Флоренс доходили сведения, согласно которым Николай II, прежде чем отречься, пытался убедить брата, великого князя Михаила Александровича, принять престол, но он был согласен возложить на себя корону лишь в том случае, если массы признали бы его царем. Возможность унаследования престола сыном Николая, великим князем Алексеем, Фармборо исключала из-за слабого здоровья цесаревича.
Как воспринимали эти перемены в окружении сестры милосердия? Флоренс писала, что считала себя монархисткой, также как и ее коллеги. Поэтому им было тяжело смириться с тем, что «царь был свергнут и унижен», «династия Романовых перестала существовать». Фармборо недоумевала, почему нельзя было ограничиться разгоном царского правительства. Она писала, что она и другие доктора и сестры очень жалели царя и его семью, боялись за их жизни. Мнения среди медицинского персонала разделились. Часть считали, что «Россия без правителя все равно, что человек без головы», другие придерживались мнения, что наступила пора реформ, и приветствовали смелые действия «великих реформаторов, намеревавшихся осуществить обновление России».
Фармборо понимала, что на Россию надвигается гражданская война. 27 октября из телеграммы она узнала о масштабном восстании большевиков. Ей стало известно, что некоторые члены Временного правительства арестованы бунтовщиками, и что «их так называемая "социалистическая организация" намерена свергнуть правительство и взять власть в свои руки». Флоренс считала, что если Керенский не сможет противостоять Ленину, это приведет к гражданской войне. И 29 октября она получила известия из тыла: «Наши худшие страхи оказались действительностью: в свободной России началась гражданская война!». Сестры милосердия и врачи считали, что теперь опасность угрожала им не со стороны австро-германцев, а со стороны русского пролетариата: «Ужасы гражданской войны, происходящей в самом сердце России, затмевают ужасы войны с германским противником», - тревожилась Фармборо.
Многие сестры милосердия, прошедшие войну, обрели в этих событиях смысл жизни, даже счастье, несмотря на тяготы и ужасы, которые им пришлось преодолеть. Флоренс Фармборо завершила свою миссию и, не смотря на то, что она была тяжелым испытанием для девушки, она также являлась великой целью, вносила смысл в жизнь автора дневников. Поэтому когда сестринская карьера подошла к концу, судя по записям Флоренс, это стало причиной возникновения кризиса в ее жизни. В дневнике 1918 года она писала, что испытывала подавленность и замешательство. «Я вернулась домой, словно какой-то бродяга, лишившись всего, что мне было дорого», - делилась англичанка. Она подводила итоги - ее работа в Красном Кресте была закончена, также как и странствия по фронтам. Она не испытывала облегчения или радости, но писала о пустоте в душе, о том, как это глубоко терзает ее. Никогда раньше в своем дневнике, которые она писала во времена поражений и отступлений армии, когда ее жизни угрожала опасность, когда она трудилась сутками без отдыха, не звучало столько депрессивных нот. Фармборо писала, что ее жизнь зашла в тупик. Она не ждала от будущего ничего хорошего: «Все слишком уж мрачно и пусто». Причиной такого состояния Флоренс также являлось впечатление, которое на нее и ее русских друзей производили перемены в стране.
Новая, Советская Россия не принимала Фармборо, а Фармборо не принимала ее. Решение уехать домой¸ в Великобританию, казалось ей неизбежным. Тем не менее, когда она покидала страну, писала про нее: «которую я так горячо любила и которой так преданно служила”.
Таким образом, работа на фронте была сопряжена не только с тяжелыми физическими нагрузками, но и психологическим напряжением и страданиями. В начале войны женщины стремились попасть на фронт, испытывая по этому поводу большое воодушевление, желание оказаться в центре событий. Однако, когда сестры милосердия сталкивались с реалиями армейской жизни, которая во время Первой мировой приобрела особенно тяжелый характер из-за нового вида ведения войны, они испытывали шок от увиденного. Реакцией на пережитое становилась психологическая защита в виде безразличия, справляться с проблемами помогала религия. С другой стороны, сильные переживания и чувство ответственности за своих пациентов, способствовали проявлению у женщин активной позиции по тем или иным вопросам. Душевное состояние многих сестер милосердия ухудшалось из-за выхода России из конфликта, обесценивающего их труд и жертвы. Революция 1917 года и последующие политические события также оказали гнетущее впечатление на многих сестер, принадлежащих или сочувствующих дворянству.