Если группа частиц соединяет слова или группы слов в одно целое - синтагму или синтаксическое целое высшего порядка на равных правах, а не на принципе "определяющего" и "определяемого", то она будет называться сочинительными союзами. Щерба выделяет соединительные (и, да, или (не повторяющиеся) и противительные (а, но, да) союзы.
Также он выделяет слитные союзы - это частицы, "уединяющие" слова или группы слов и образующие из них "бесконечные" ряды однородных целых (и - и…, ни - ни…, да - да…, или - или… и т.п.). Формальный признак таких союзов - повторяемость и специфическая интонация.
Подчинительные союзы Щерба называет "относительными словами", к последним он также относит и "относительные местоимения и наречия" (который, какой, куда, зачем и т.д.). Формальные признаки относительных слов - отсутствие фразового ударения, а также то, что эти слова входят в состав синтагмы с характерной относительной интонацией. Эта категория соотносительна со знаменательными словами.
В конце статьи "О частях речи в русском языке" Щерба пишет: "Идеалом была для меня всегда замена схоластики, механического разбора - живой мыслью, наблюдением над живыми фактами языка, думаньем над ними. Я знаю, что думать трудно, и тем не менее думать надо и надо, и надо бояться схоластики, шаблона, которые подстерегают нас на каждом шагу, всякий раз, как мысль наша слабеет. Поэтому не следует прельщаться легким, простым и удобным: оно приятно, так как позволяет нам не думать, но ложно, так как скрывает от нас жизнь, бесполезно, так как ничему не учит, и вредно, так как ввергает мысль нашу в дремоту".
Работа Л.В. Щербы показывает, что для традиционной классификации частей речи, основывающейся на значении и грамматических признаках слов, в какой-то степени неизбежны логическая непоследовательность, неполнота и даже противоречивость. Однако при всех своих недостатках такая классификация все же хорошо отражает языковую действительность и в этом плане - заслуживает предпочтения перед логически выдержанными классификациями, основывающимися на одном принципе деления.
Таким образом, вопросы, поднятые Щербой в его статье "О частях речи в русском языке", сохраняют свою актуальность и в наши дни. Широта и оригинальность постановки вопроса в статье, богатство мыслей и тонких наблюдений, характеризующих ее, до сих пор привлекают к себе внимание лингвистов, занимающихся самыми разными языками.
Щерба в своих работах дает целую программу функционального истолкования грамматики. "Едва ли, - писал Л.В. Щерба, - мы потому считаем стол, медведь за существительные, что они склоняются: скорее, мы потому их склоняем, что они существительные. Я полагаю, что... функция слова в предложении является всякий раз наиболее решающим моментом для восприятия".
В одних языках существительные могут склоняться (например, в большинстве славянских языков), в других - не склоняться (например, в большинстве романских языков), однако и в тех и в других языках сама категория имени существительного от этого нисколько не расшатывается. Следовательно, чисто формальный грамматический признак (изменение имени по падежам), сколь бы он ни был важен, все же оказывается в зависимости от признака функционального - от роли данного слова в словосочетании или в предложении. Поэтому, хотя в одних языках (флективных) имена, обозначающие, например, стол или медведь, обычно склоняются, а в других языках (аналитических) - обычно не склоняются, подобные различия, сами по себе весьма существенные, все же не меняют общей функции имен существительных в различных языках. Функциональный признак в грамматике оказывается признаком ведущим, решающим.
Опираясь на подобное функциональное осмысление грамматики, Щерба и пришел к заключению, обобщенному им самим в образном примере: мы не потому "считаем стол, медведь за существительные, что они склоняются...". Прежде всего функция подобных слов определяет их положение в грамматике.
Уже в 20-х годах Л.В. Щерба осуждал метод преподавания грамматики в школе, который опирался на сближение конструкций типа хочу читать и мне холодно и на разъединение конструкций типа конь бежит и конь бежал.
В первом случае сближение мотивировалось так: между словами нет прямой морфологической зависимости, они сочетаются между собой простым соположением (хочу читать; мне холодно). Во втором морфологическая зависимость бесспорна, хотя и различна: существительное сочетается с определенным личным окончанием глагола (конь бежит, но нельзя конь бежишь или конь бегу). В случае же с прошедшим временем глагола морфологическая иррадиация вызывается категорией рода существительного конь: конь бежал, но лошадь бежала. В результате два таких сочетания, как конь бежит и конь бежал, разъединяются, а такие, как хочу читать и мне холодно, сближаются.
В подобного рода грамматических рассуждениях Л.В. Щерба усматривал гипертрофию формальных признаков, к тому же еще обособленных от других формальных признаков.
Разумеется, морфологическое различие между конь бежит (роль личных окончаний глагола) и конь бежал (роль родовых окончаний глагола) само по себе очень существенно, но оно не дает никаких оснований, чтобы не видеть других отношений между этими же глаголами: бежит - в парадигме настоящего времени, бежал - в парадигме прошедшего времени. В этом новом ракурсе конь бежит и конь бежал уже не разъединяются, а сближаются. Нельзя не считаться и с семантическими связями между бежит и бежал. Всего этого не учитывает грамматист, односторонне разъединяющий конь бежит и конь бежал и столь же односторонне (тоже лишь по одному, чисто формальному признаку, вырванному из системы других признаков) сближающий хочу читать и мне холодно.
Всегда ратуя за самое тщательное изучение формальных категорий в грамматике, Л.В. Щерба вместе с тем выступал против формалистической интерпретации подобных категорий, против принципа, согласно которому формальные категории независимо от их функционального и семантического "наполнения" сами по себе составляют грамматику. Ученый вплотную подошел к столь важному в грамматике, как и в ряде других наук, разграничению понятий формального и формалистического. Если без первого грамматика не может существовать, то второе искажает существо грамматики любого естественного языка.
Все это отнюдь не означало, что Л.В. Щерба хоть в какой-то мере принижал значение абстрактных категорий. Ученый понимал их роль в грамматике. Однако, по мысли Щербы, всякая грамматическая абстракция - это не пустая абстракция, а результат обобщения того или иного конкретного материала в естественных языках, бытующих на нашей планете. В этом отношении естественные языки народов мира принципиально отличаются от искусственных языковых моделей, создаваемых для той или иной чисто технической цели.
Щерба также занимался вопросами второстепенных членов предложения, так как считал, что этот вопрос практически не изучен. Он разбирает эту проблему на примере определений и дополнений. Раньше считали, что прилагательное - это определение, существительное в косвенных падежах - дополнение. Но такое формалистическое решение вопроса ничего не дает, познавательной ценности никакой здесь нет. Щерба рассматривает определение, дополнение и обстоятельство, отталкиваясь не от части речи данных второстепенных членов, а от их синтаксической роли в предложении. Он приводит пример: книга сестры - сестрина книга. Он не согласен с формалистами в том, что сестрина - это определение. По мнению Щербы, "сочетания существительных с другими существительными в родительном падеже или с предлогами могут иногда относиться в одну группу сочетаний с прилагательными и будут условными определениями; но они могут и не относиться в одну группу с ними, смотря по смыслу, который принимает всякое данное сочетание в данном контексте" .
Определения нельзя определять с помощью вопросов, то есть если слово сестрина отвечает на вопрос чей, это еще не говорит о том, что определение. Все эти вопросы Щерба относит к вопросам грамматики: "Я думаю, что на моей обязанности будет лежать - до конца показать, какими средствами все те категории, о которых я говорю, выражаются. Они выражаются вопреки морфологическим формам. Нужно сказать, что все-таки мы находимся под гипнозом морфологических форм, а язык имеет в своем выражении такие выразительные средства, которыми он побеждает морфологические формы, а мы их никак преодолеть не можем" .
Некоторые приложения, например, старушка-золото, Щерба рассматривает как зарождающуюся форму определения, это "начинающееся в русском языке применение существительного в смысле прилагательного и, как и всякое новое, это чрезвычайно красочно звучит" .
Щерба делает вывод: "Конечно, наша беда и беда фортунатовской школы в том, что у нас лингвистическое мышление было подавлено индоевропейским строем языков. Благодаря этому мы дошли до того, что стали говорить о грамматическом подлежащем и не грамматическом подлежащем. Оказывается, что в наших языках большинство подлежащих не грамматическое. Это можно объяснить только тем, что у человека, когда он изучал другие языки, чисто морфологическое мышление индоевропейских языков все заслонило и он мог все видеть только через это морфологическое мышление. Наша задача заключается в том, чтобы высвободиться из-под этого влияния и понять, что есть другие языки, которые выражают то же, что и мы - иначе" .
Щерба упрекает преподавателей в том, что они стремятся всегда "упростить факты языка, формализовать их и тем вырвать из своих собственных рук одно из глубочайших образовательных средств" . Это удобно, но не получится углубленного понимания языка. Виноваты, по мнению Щербы, и лингвисты, так как не уделяли этому вопросу должного внимания.
В университете Щерба в течение ряда лет толкует произведения А.С. Пушкина: "Медный всадник", "Капитанская дочка", мелкие стихотворения. Из всех этих толкований зафиксированными сохранились только толкование "Воспоминания" Пушкина и опубликованное в 1931 г. толкование "Сосны" Лермонтова.
В первом сборнике "Русская речь" Лев Владимирович печатает "Опыт лингвистического толкования стихотворения Пушкина "Воспоминание". Сам Щерба признает, что он новичок в подобного рода толкованиях, но объясняет свое решение опубликовать данную работу тем, что, как он считает, в России принято анализировать стихотворения не с лингвистической точки зрения, то есть текст как известный литературный факт, а с историко-литературной точки зрения. Поэтому Щерба как преподаватель стал обучать своих студентов русскому языку так же, как, например, французскому и латинскому.
Щерба пишет: "Я чувствую, конечно, все несовершенство этих моих "опытов"; однако полагаю, что путь в них найден правильный - путь лингвистический, путь разыскания значений: слов, оборотов, ударений, ритмов и тому подобных языковых элементов, путь создания словаря, или, точнее, инвентаря, выразительных средств русского литературного языка".
Анализу Щерба подвергает семантику текста, ритмику, делает замечания по фонетике, морфологии, синтаксису, лексике.
Тщательно Щерба анализирует только первую часть стихотворения, но для анализа ритма ему необходимо весь текст, поэтому он приводит текст полностью и снабжает его особыми знаками, которым дает пояснение.
"Отвесными чертами обозначаются паузы реальные, а иногда и мнимые, лишь представляемые на основании других сопутствующих фонетических признаков.
При этом одной тонкой чертой отделяются простейшие элементы связной человеческой речи, отвечающие единым и далее, в момент речи, не разлагающимся представлениям,- то, что я позволяю себе провизорно называть "фразами", и то, что зачастую не выделяется у нас запятой ("в двенадцать часов по ночам (,) из гроба встает барабанщик...").
Прерывистую тонкую черту я ставлю в тех случаях, когда делимость эта лишь могла бы иметь место, но на самом деле завуалирована и узнается лишь по побочному фразовому ударению.
Толстая черта разделяет более или менее самостоятельные части одного целого, отвечая в общем нашей запятой в одном из ее употреблений.
Две тонких черты разделяют элементы "открытых" нанизываемых сочетаний, например перечислений, которые, как известно, характеризуются особой интонацией.