Рассмотрю подробнее противоречие между социальной сферой и сферой экономической.
Исходя из этого, рассмотрю сущность научно-технического прогресса, происходящего в России в первой половине двадцатого века в рамках философского подхода и социальных противоречий, подчеркнув особо, что данное противоречие имело место быть не в контексте антагонизма с рабочими и крестьянами, а в контексте антагонизма с русской интеллигенцией.
Особый интерес представляет именно мнение русских философов, при этом необходимо подчеркнуть, что данное мнение сформировалось еще в середины - конца девятнадцатого века - времени ускорения научно- технического прогресса, - и особенно активизировалось в первом десятилетии двадцатого века: «В безнравственном обществе все изобретения увеличивающие власть человека над природой- не только не благо но несомненное и очевидное зло» (Л.Н. Толстой).
По мнению современных последователей начала двадцатого века автора цитаты, Л.Н. Толстого, существует несомненная взаимосвязь между самой природой человеческого общества, проявлением его сущности в отрицании нравственных устоев, и порождении им особых устройств и механизмов, с помощью которых человек возвеличивается над природой. Результатом подобной взаимосвязи и подобного взаимодействия становится
«зло».
Оговорю, что в рассматриваемый исторический период, говоря об изобретениях человечества, прежде всего имеют в виду телефон, телеграф, электричество, радио, кинематограф (синематограф), фотографию (дагерротип). Если осветить более широко изобретения и достижения науки в конце девятнадцатого - начале двадцатого века, то, несомненно, необходимо упомянуть Макса Планка, который в декабре 1900 года сделал доклад о выведении им формулы, описывающей поведение энергии в спектре абсолютно черного тела и описании кванта, что послужило толчком к разработанной и представленной в 1905 году квантовой теории фотоэффекта Альберта Эйнштейна и созданию немного позже Нильсом Бором первой (наглядной) модели атома, которые в значительной степени определили дальнейшее научное развитие общества и его последующие достижения в «установлении власти над природой».
Лев Николаевич Толстой родился 28 августа (9 сентября) 1828 года в Ясной Поляне Тульской губернии Российской империи, имел дворянский титул - граф, и был как в среде своих современников, так и в настоящее время остается одним из самых известных русских писателей и мыслителей, классиком отечественной литературы и философской мысли. Если рассмотреть все аспекты его деятельности, то он проявил себя и как просветитель, и как публицист, и как религиозный мыслитель; был признанным теоретиком и основателем самобытного нравственно-религиозного течения, известного под названием толстовка. Окончил свою жизнь Л.Н. Толстой 7 ноября (20 ноября) 1910 года на станции Астапово в Рязанской губернии Российской империи.
В своей работе я понимаю нравственность не синонимично морали и этике, а как внутреннюю личностную ценностную установку индивида, проявляющуюся в его действиях «по совести и свободной воле». Определяющим здесь я вижу внутреннюю сущность нравственности.
По моему мнению, нельзя однозначно решить вопрос о том, всегда ли управление человека природой есть зло. Решение подобной дилеммы, вне зависимости от того, нравственно ли современное индивиду общество или нет, по моему мнению, прежде всего необходимо начинать с внутренней природы самого индивида, с его целей и установок, согласно которым он выстраивает линию своего поведения.
Подводя итог о нравственном или безнравственном, «добре» и «зле», порождаемых человеческими изобретениями, благодаря которым человек подчинил природу, вспомним, например, насколько чудовищными и безнравственными по своему использованию и последствиям были изобретения и усовершенствования нацистской Германии, и как впоследствии их использовали в мирных целях и на их основе развивалась наука.
Рассмотрев духовное развитие и активное неприятие промышленного процесса, что было подтверждено и экономическими данными, приведенными выше, остановлюсь теперь на результативности государственной политики, эффективности государственного управления как основного показателя проблемности в развитии Российской империи в начале двадцатого века.
В продолжение рассмотренного выше необходимо отметить такое проблемное направление в развитии Российской империи, как кризис расселения.
Для российской действительности исторически была характерна такая особенность, как тот факт, что в столице - жизнь есть, а больше - нигде, и чем дальше от столицы - тем больше нет. Вспомним в качестве литературного примера трех сестер А.П. Чехова.
Охарактеризую теперь, не беря во внимание ужасающее состояние сельских поселений, характер расселения в России в начале двадцатого века. При этом начну «от центра».
Большинство молодежи, желающей учиться, более квалифицированных рабочих, мещан даже уже состоявшихся у себя - на так называемой периферии, стремились в Москву и в Санкт-Петербург.
Когда мы говорим о региональном расселении, то большое количество людей аккумулируется вокруг столиц регионов России, создавая постепенно городские агломерации.
Я считаю, что существует целый ряд причин данного процесса, в частности, сосредоточение в столицах большого количества учебных заведений разных уровней образования; сосредоточение в них крупных и различных по специализации медицинских центров; основное развитие предпринимательства, а, следовательно, рост рабочих мест, приходится на региональные столицы; именно в них существуют и функционируют крупные предприятия и заводы. Данный список можно продолжать и далее. Общее для него - жизнь в столице субъекта федерации и проще, и красивее, и насыщеннее.
Вместе с тем, это приводит к такой проблеме, как застой и опустение небольших городских поселений, увеличение как регистрируемых, так и нерегистрируемых жителей в крупных городах, не рассчитанных на такое количество, что приводит к проблемам здравоохранения и народного просвещения, снижению заработной платы, в том числе и в связи с огромным предложением рабочей силы, и усилению социальной напряженности.
Итак, обозначив социально-экономическое развитие Российской империи, перейдем теперь к судебной реформе.
Подготовительные работы, непосредственно приведшие к реформе, представляли лишь видимую ее часть в форме законопроектов. При описании судебной реформы 1864 года, как правило, затрагивались исторические аспекты процесса, а также осуществлялась характеристика Судебных уставов
и новой судебной системы. Таким образом, исследуемая тема часто трактовалась в жанре нарративной юриспруденции, что отчасти оправдывалось запросами в изучении института судебных реформ в неразрывном контексте с историей российского государства. Представляется чрезвычайно интересной попытка рассмотреть судебную реформу 1864 года с точки зрения предпосылок, происходящих из области материального права, в частности, гражданского права.
В юридической литературе справедливо указывается на то, что неотъемлемым признаком гражданского общества и гражданского правосознания являются равные для всех возможности защищать свое достоинство, физическую неприкосновенность, частную жизнь. Невозможно говорить о гражданском обществе, когда существуют категории людей, лишенные этого. Существенный показатель состояния правосознания - положение детей и женщин, наличие у них законных возможностей отстаивать свое достоинство. К сожалению, в России в дореформенный период авторитет закона замещался авторитетом начальства [1, с. 1]. Достаточно мрачная характеристика давалась российскому государству в иностранной литературе начала XIX века. Скепсис относительно перспектив и состояния кодификации русского гражданского права времен Александра I обнаруживается во французской юридической литературе 1 -й половины XIX века. Известный исследователь русского права В. Фуше(VictorFoucher) ужасается монархии, в которой ориентируются на всю свою силу, распределение на господ и крепостных. В этой огромной империи, по словам автора, выражен двуличный принцип абсолютной власти и феодального режима, которые приводят в замешательство так же, как отлучение от церкви. Фуше с гордостью отмечает, что во Франции, особенно горды завоеванными принципами свободы и равенства, поставленными во главу всего. Автор полагает, что законы империи должны быть связаны с различными группами населения, сопоставлены с их нравами, их сословием и занятием, так же, как развитие законов должно оцениваться после установления социального порядка и устранения препятствий, а также создания различных существующих условий, способных привести к совершенствованию законодательства.
Таким образом, конструкция будущей реформы имела под собой довольно ветхую платформу материальных условий существования населения и социального уклада. Сложившийся к началу XIXвека уровень имущественных отношений не позволял говорить о возможности успешного реформировании российского законодательства. Материальное право России, в том числе гражданское право, еще не состоялось как завершенное явление и со своей стороны не могло стимулировать процессы реформирования, относящиеся к судоустройству и процессуальному праву. Наглядным примером могут служить неудавшиеся попытки рецепции Гражданского кодекса Франции 1804 года и даже не в целом, как кодифицированного акта, а только лишь его отдельных положений.
Первоначально принятие кодекса послужило побудительным мотивом для рассмотрения перспектив российской кодификации, что в свою очередь, открывало дорогу к продолжению реформ в сфере гражданского процесса и судопроизводства. Казалось, что кодекс или его отдельные положения были открыты для заимствования русским гражданским правом. К этому располагала царившая в светском обществе атмосфера приятия или, во всяком случае, благодушия ко всему, что так или иначе было связано с событиями, происходившими во Франции в конце XVIII в. и в начале XIX в. Разговоры о французской революции и Наполеоне стали неотъемлемым атрибутом салонных бесед, светских балов и военных собраний.
После французской Революции, которая всколыхнула саму Францию и Европу, а также визита Александра I в Эрфурт на встречу с Наполеоном Бонапартом (1808 г.), могло показаться, что складывалась благоприятная ситуация для заимствования положений Гражданского кодекса Франции, пусть и не буквального, но наиболее полного и приближенного к реалиям российской государственности и бытовавшего уклада жизни. Вместе с тем, нельзя не учитывать, что Российская империя обладала определенными традициями нормотворчества, весьма индивидуального и часто противоречивого по своему характеру, а также огромным количеством разбросанных по различным ведомствам актов. С другой стороны прослеживается стремление учесть особенности территориального устройства Российского государства, в том числе особенности мест проживания отдельных групп населения и целых народов.
Весьма примечательно, что очередная, десятая по счету комиссия была создана в 1804 году, практически в то же самое время, когда был обнародован французский Гражданский кодекс. Однако практическая работа по кодификации задерживалась и только в 1809 г. Александр I утвердил разработанные М.М. Сперанским документы, определяющие характер работ. Предполагалось разработать три кодекса (уложения): гражданский, торговый и уголовный. Тем самым подтверждалось следование принятой во Франции модели кодификационного процесса, где уже действовали Гражданский кодекс и Торговый кодекс, а также был разработан Уголовный кодекс. Кроме того, следование французскому опыту кодификации явилось неотъемлемой частью всей программы преобразования системы власти в Российской империи. Манифестом Александра I от 1 января 1810 г. было объявлено о создании Государственного совета, в компетенцию которого среди прочего входили вопросы, связанные с принятием новых законов. Начиная с Непременного совета (1801 г.) российская власть последовательно пришла к официальному Государственному совету, который по подобию французского Государственного совета формулировал свои мнения, утверждаемые императором.
Можно ли было ожидать сколько-нибудь успешной работы по гражданскому уложению, когда эту работу организовал и обеспечивал М.М. Сперанский? Все достоинства Сперанского, на которые обычно указывают в отечественной и зарубежной литературе не могли восполнить отсутствовавшего у него юридического образования и практики. М.А.Корф, хорошо знавший Сперанского и работавший под его началом, отмечает, что Сперанский поступил в комиссию законов без всякого юридического приготовления, чуждый немецкой литературе, по незнанию самого языка, незнакомый почти ни с чем, кроме французского кодекса и энциклопедического сочинения о французских законах Флорижона - автора теперь совсем забытого, а тогда составлявшего его настольную книгу. Напитанный наполеоновскими идеями, он не давал никакой цены отечественному законодательству, называя его варварским, и находил совершенно бесполезным и лишним обращаться к его пособию [ 4, с. 154 ].
Об уровне юридических знаний в Российской империи начала XIX века можно судить по тем замечаниям, которые высказывались по проекту гражданского уложения. Кроме того, содержание этих замечаний позволяет в большей степени понять истинные причины, по которым гражданское уложение так и не было принято российским обществом. Среди высказанных замечаний оказались следующие:
- Статьи проекта пусть даже и с подведенными на них ссылками русских указов, отзываются чем-то чужеземным, затрудняющим ясное уразумение их для русского законника.
- Статьи проекта гражданского уложения копируют Гражданский кодекс Франции 1804 года.
- Проект гражданского уложения содержит институты незнакомые русскому праву, например, положения о гражданских правах, многие положения, относящиеся к недвижимому имуществу или положения о так называемом семейном совете.
- Поскольку фактически речь идет о переводе Гражданского кодекса Франции, но только под заглавием русское гражданское уложение, перевод неточный и часто результатом его являются придумки самих переводчиков.
В контексте рассматриваемой темы обращает на себя внимание то обстоятельство, что кодификация гражданского права во Франции сопровождалась системными изменениями в сфере права, в том числе осуществлялось реформирование судебной системы. В России процессы кодификации и реформирования судебной системы были разведены по времени. С другой стороны, реформа судебной системы во Франции имела такие основы цивилизованного общества, как институт адвокатуры, институт нотариата, система юридического образования, традиции толкования норм права. Реформирование во Франции лишь способствовало совершенствованию ранее созданных институтов, в то время, как в России реформа 1864 года только лишь сопровождалась появлением новых институтов, например, адвокатуры.
Одной из проблем российского кодификационного процесса, которая в большей степени дала о себе знать в 1-й \ XIX века и отдалила проведение судебной реформы, проявилась в чрезвычайно большом количестве актов, которые должны были применяться в быте, судебной системе, а также губернскими правлениями, органами полиции и др. После Уложения 1649 года было издано достаточно много актов. Всего с 1649 г. по 1832 г. было издано более 35 тыс. актов. По утверждению В. О. Ключевского, к моменту проведения Судебной реформы еще действовала большая часть актов из «Свода законов Российской империи», изданного в 1833 г. в 15 томах [5, с. 1151]. Еще одной проблемой, о которой трудно найти упоминание в современной литературе, стала проблема, вызванная наличием значительного числа актов, содержавших положения, полностью переведенные с иностранного законодательства. М.А. Корф указывает, что «некоторые законы Петра Великого были целиком переведены со Шведского, Голландского и Немецкого». Однако данное замечание, вроде бы косвенно указывающее на существование принципиальных различий между российским правом и правом европейских стран, не претендовало на истину в высшей инстанции. В иностранной юридической литературе современники Судебной реформы 1864 г. обнаруживали общность российского права с правом европейских стран, имея в виду их общие корни. В. Фуше говорит о том, что «Изучая законодательство России, мы показываем великий российский народ, который освящен огнем христианской религии - двумя великими источниками, которыми полна плодородная земля цивилизованной Европы: Германский обычай и Римский закон.