построена в семидесятых годах, и для образования пло щади, на которой она теперь стоит, пришлось срывать гористый берег на пространстве 480 кв. саж. В насто ящее время из всех сахалинских тюрем это самая безо бразная, которая уцелела от реформ вполне, так что может служить точною иллюстрацией к описаниям ста рых порядков и старых тюрем, возбуждавших когда-то в очевидцах омерзение и ужас. Воеводская тюрьма со стоит из трех главных корпусов и одного малого, в ко тором помещаются карцеры. Конечно, о кубическом со держании воздуха или вентиляциях говорить не прихо дится. Когда я входил в тюрьму, там кончали мыть полы, и влажный, промозглый воздух еще не успел раз рядиться после ночи и был тяжел. Полы были мокры и неприятны на вид. Первое, что я услышал здесь, это — жалобы на клопов. От клопов житья нет. Прежде их из водили хлорною известью, вымораживали во время силь ных морозов, но теперь и это не помогает. В помещени ях, где живут надзиратели, тоже тяжелый запах отхо жего места и кислоты, тоже жалобы на клопов.
В воеводской тюрьме содержатся прикованные к тач кам. Всех их здесь восемь человек. Живут они в общих камерах вместе с прочими арестантами и время прово дят в полном бездействии. По крайней мере в «Ведо мости о распределении ссыльнокаторжных по родам работ» прикованные к тачкам показаны в числе нера ботающих. Каждый из них закован в ручные и ножные кандалы; от середины ручных кандалов идет длинная цепь аршина в 3—4, которая прикрепляется ко дну не большой тачки. Цепи и тачка стесняют арестанта, он старается делать возможно меньше движений, и это, не сомненно, отражается на его мускулатуре. Руки до та кой степени привыкают к тому, что всякое даже малей шее движение сопряжено с чувством тяжести, что арес тант после того уж, как наконец расстается с тачкой и ручными кандалами, долго еще чувствует в руках неловкость и делает без надобности сильные, резкие движения; когда, например, берется за чашку, то рас плескивает чай. Ночью во время сна арестант держит тачку под нарой, и, чтобы это было удобнее и легче сделать, его помещают обыкновенно на краю общей нары.
Все восемь человек — рецидивисты, которые на своем веку судились уже по нескольку раз. Один из них, ста-
495
рик 60 лет, прикован за побеги, или, как сам он гово рит, «за глупости». Он болен, по-видимому, чахоткой, и бывший смотритель тюрьмы из жалости распорядился поместить его поближе к печке. Другой, когда-то слу живший кондуктором на железной дороге, прислан за святотатство и на Сахалине попался в подделке 25-руб левых бумажек. Когда кто-то из ходивших вместе со мной по камерам стал журить его за то, что он ограбил церковь, то он сказал: «Что ж? Богу деньги не нужны». И, заметив, что арестанты не смеются и что эта фраза произвела на всех неприятное впечатление, он добавил: «Зато я людей не убивал». Третий, бывший военный матрос, прислан на Сахалин за дисциплинарное пре ступление: он бросился на офицера с поднятыми кула ками. На каторге он точно так же бросился на кого-то; в последний раз бросился на смотрителя тюрьмы, ког да тот приказал наказать его розгами. Его защитник на военно-полевом суде объяснял эту его манеру бро саться на людей болезненным состоянием: суд приго ворил его к смертной казни, а барон А. Н. Корф заме нил это наказание пожизненною каторгой, плетьми и прикованием к тачке. Остальные все прикованы за убий ство.
Утро было сырое, пасмурное, холодное. Беспокойно шумело море. Помнится, по дороге от старого рудника к новому мы на минутку остановились около старикакавказца, который лежал на песке в глубоком обморо ке; два земляка держали его за руки, беспомощно и растерянно поглядывая по сторонам. Старик был бле ден, руки холодные, пульс слабый. Мы поговорили и по шли дальше, не подав ему медицинской помощи. Врач, который сопровождал меня, когда я заметил ему, что не мешало бы дать старику хоть валериановых капель, сказал, что у фельдшера в воеводской тюрьме нет ни каких лекарств.
В. ТАН-БОГОРАЗ
НА МЕРТВОМ СТОЙБИЩЕ
Рассказ
Уже третий месяц грозный Дух Заразы кочует по большой тундре, собирая с оленных людей человеческие головы в ясак. Никто не видел его лицом к лицу, но го ворят, что ночью, когда последняя сноха, суетившаяся
496
у костра, влезет внутрь полога, он проезжает мимо стойбищ на своих длинноногих красношерстных оленях, ведя бесконечный обоз, нагруженный рухлядью; полозья его саней из красной меди; женщины едут вместе с ним, следя за упряжными оленями; захваченные пастухи го нят сзади бесчисленные красные стада с рогами, похо жими на светлое пламя; он похищает молодых девушек, чтобы они выколачивали снег из его пологов, он уводит молодых крепких мужчин, чтобы сделать их своими ра бами, он подкрадывается ночью неслышно, как песец, и шатры жителей оставляет на ночлеге пустыми и вечно лишенными движения, а беспризорное стадо уводит вместе со своими стадами.
Никто не видел его лица, но люди называют его Хо зяином страны. Все говорят, что он пришел с запада. Еще с прошлого года Олений бог посылал своим детям дурные предвещания. Олени, убитые на жертву, падали раной вниз; на жженой лопатке из-под нижнего края выходила зловещая черта, указывая путь Желающего похитить; по ночам кто-то с шумом пролетал над вер хушками шатров, убивая душу огня, тлевшую под пеп лом очага; подошвы шатровых столбов примерзали к земле, и их приходилось вырубать топором. Но чары похитителя ослепили ум оленных жителей, и они не по нимали предвещаний. На этой новой земле, которую за няли их отцы, перейдя великую реку навстречу ветру, дующему со стороны вечера, жилось так привольно. Нетронутые моховища представляли довольно простора для самых многочисленных стад, олени множились, как комары в сырое лето. Пусть тунгусские соседи брали по двухлетку за каждый ножик, пусть русские убивали по молодой важенке за четверть кирпича, по два выборных быка за бутылку спирта, стада все-таки «простирались по полям, как грязь», как будто из каждой линялой шерстинки вырастало по оленю. Всего было много на тундре. Озера кипели рыбой, берега речных заводей чер нели от помета ленных гусей, песцы приходили на стой бище собирать крохи, как собаки. Комары и оводы бо ялись прохладной тундры, в вечно влажной тине копыта оленей не знали гниения. Кочующие сани не перебира лись через хребты по узким просекам, прорубленным тя желыми топорами; тундра была ровна, как стол, и от крыта, как океан, приносивший к ее окраине сплавной лес на топливо жителям.
497
Теперь нужно было отдать плату за всю эту щед рость. Недаром самые старые из тех, кто первый при шел на эту землю, хмурились, глядя на котлы, не вме щавшие мяса, шатры, наполненные детьми; недаром удивлялись они, что Хозяин Пустынь так радушно при нимает гостей. Его просто не было дома, он гостил це лых двадцать лет на дальнем западе, в царской земле, а теперь вернулся назад, чтобы собрать выкуп. Блюсти тельницы очагов совершали ему возлияние жертвенной похлебкой, хранители стад убивали черных телят и бе лых важенок без одной отметины, но он презирал мясо оленя, он питался душами маленьких детей, похи щенными во время сна, он упивался слезами осиротев ших старух, он забирал стоявших на месте и догонял убегавших, стремясь превратить эту землю по-прежнему в пустыню. Уже десятки шатров стояли, лишенные лю дей, а он не чувствовал сытости. Шаманы бросали на его дорогу мясо, срезанное с трупов, чтобы заставить его перебраться к соседям, но ничто не помогало. Он кру жился по тундре, как волк среди разметанного стада, и возвращался назад, посещал каждое глухое озеро и вез
де собирал добычу.
На берегу озера, в одном из малолюдных углов тундры, лежало стойбище, пораженное заразой. Оно состояло из четырех шатров, вытянувшихся в линию, и с первого взгляда не представляло ничего примечатель ного. Сани, нагруженные рухлядью, стояли кругом шат ров в обычном беспорядке; груды оленьих шкур лежали на земле; два оленя бродили между санями, раскапы вая копытами слежавшийся снег. Однако, вглядевшись поближе, можно было различить следы бедствия, посе тившего стойбище. Рухлядь на санях и шкуры были по крыты толстым слоем инея, перед дверью шатра нигде не горел огонь, из отверстий вверху не выходило дыма, свидетельствующего о деятельности женщин, варящих пищу. Людей нигде не было видно, они были внутри, под завернутыми меховыми полами, столь же непод вижные и холодные, как мерзлый кусок сырого дерева, валявшийся поперек дороги.
Это было стойбище старого Рультувии, и только три недели тому назад на берегу реки Алазеи имелось более тридцати обитателей, вместе с женщинами и деть ми. Оно состояло тогда из восьми шатров, но половина была растеряна на скорбном пути до Лебединого озера.
498
Рультувия был один из самых богатых владетелей стад, он имел двух жен, четырех сыновей и столько же зятьев. Его старшей жене внучки помогали мять кожу, а младшая в первый раз понесла жизнь в утробе.
На голове его не было ни одного седого волоса, он брал призы на скачках и останавливал на аркане че тырехлетнего быка, гонящегося за важенками. Стада его истощали силу его пастухов и от зари до зари объ
едали моховище и уходили дальше.
Злой дух настиг Рультувию ночью и взял у него старшего внука. Тогда Рультувия покочевал на восток, намереваясь укрыться на тот берег Колымы. Восемь раз кочевал он от Алазеи и восемь голов оставил на до роге. Дети его, заболевая с вечера, умирали к утру; он
покидал их вместе с шатрами и уходил далее. Другие мучились по нескольку дней, и он увозил их на санях, под шкурами, которые покрывались инеем от дыхания больных, промерзали от пота и примерзали к перекла динам саней.
В отчаянии он свернул в сторону и покочевал на удачу, но через три дня должен был остановиться на берегу этого озера, так как большая часть его домочад цев уже не могла стоять на ногах. Два младших зятя сбежали вместе с женами. Остальные разделили общую судьбу. Старая Рультына в ту ночь, когда умер ее по следний сын, повесилась над собственным очагом, что бы осквернить его. Рультувия наутро только выглянул из полога, потом влез обратно, лег к стене и не встал больше. Теперь шатры были наполнены трупами, стадо, разбрелось бог знает куда, только несколько самых ручных оленей держались еще стойбища. Огни потух ли, в жилищах не было жизни, а в сумах пищи, так как в последние дни ни у кого не было сил, чтобы пой мать и заколоть оленя.
Еще одна живая душа осталась в стойбище. Из-под полы заднего шатра выползла женщина на четверень ках по направлению к оленям; то была Илинеут, млад шая жена Рультувия, которой было всего восемнадцать лет и которая ходила в последнем месяце беременности. Она была взята стариком из бедной семьи подчиненных «соседей по стойбищу» для того, чтобы служить рабыней старой Рультыне, и вся ее жизнь протекала в непре рывной работе, нередко отнимавшей даже сон ночью. После того как она забеременела, жизнь ее стала легче,
499