и в последний месяц ее уже не заставляли перетаски вать тяжелые меховые шатры и нагруженные сани. Но на Лебедином озере, когда одна женщина за другой выбывали из числа живых, ей снова пришлось надеть прежнюю лямку. В последние три дня она до того из мучилась, что после смерти Рультувии заползла в зад ний шатер и легла на шкурах, слишком слабая для то го, чтобы думать о бегстве. Дух Заразы, пролетев мимо нее, по-видимому, все-таки задел ее мимоходом. Три дня она пролежала в шатре, подавленная сном, и за все это время пробуждалась только дважды, чтобы уто лить жажду осколками льда, сохранившимися в ледо вом мешке. Несколько крох сушеного мяса, сохранив шихся в одной из сум, служили ей пищей.
Сегодня она проснулась с утра, чувствуя себя немно го лучше. Первая ее мысль была о бегстве. Оставаться в этом царстве мертвых было слишком страшно; кроме того, она чувствовала, что время родов близко и что ес ли она не доберется к людям, то неминуемо погибнет вместе с ребенком.
Подняться на ноги она не имела силы и ползла, как зашибленная собака, опираясь руками в землю и то и дело увязая в снегу. Она со страхом думала, удастся ли ей поймать хоть одного оленя. Если бы они оказа лись пугливыми, она была бы лишена средств покинуть стойбище. К счастью, ближайший олень не только не обнаружил пугливости, но даже остановился, разгляды вая молодую женщину. Илинеут облегченно вздохнула. Это был ее собственный «приданный» бык, старый и смирный, как русская корова. Он был в недоуздке, и размотавшийся повод волочился по земле. Илинеут ух ватилась за конец повода и подтянулась к оленю. Тем не менее прошло около получаса, пока она успела на ложить на оленя немудреную чукотскую упряжь; по вре менам она останавливалась и плакала от слабости и расстройства.
Наконец молодая женщина уселась на нарту и сла бым голосом понукнула оленя; олень побежал крупной рысью по плотно утоптанной дороге, которая, по-види мому, должна была вести на чье-нибудь стойбище. В это зловещее время соседи чуждались соседей, и люди на стойбище Рультувии не имели никакого понятия о том, кто живет вблизи.
Через час олень вытянул голову и стал втягивать
500
воздух. На него нанесло дымом от костра. Отдаленный лай собак, которым они обыкновенно приветствуют при ближение чужих оленей, возвестил о стойбище. Илинеут передернула вожжами, желая заставить бежать быстрее,
— Стой!
На повороте дороги стоял человек с ружьем в руках. Он выставил вперед дуло и целился прямо в подъезжа вшую женщину.
Илинеут онемела от изумления и страха и не имела силы натянуть вожжи. Олень продолжал бежать попрежнему.
— Стой, или я убью тебя!
Женщина все еще не поднимала рук с надетыми на них петлями вожжей, но старый бык, видя направлен ное на него дуло, остановился сам.
—Кто ты? — закричал издали человек с ружьем.
—Илинеут, жена Рультувии.
—Что у вас?
—Смерть!
—А как ты живешь? — спросил человек.
—Живу!.. — ответила Илинеут просто. Она сама изумилась теперь тому, что она еще живет.
—Зачем ты лезешь к живым, ты, неубитая? — за кричал человек. — Иди назад! Уйди к своим мертвецам, беглая тварь! Удавись, заколись! Не показывай своего лица живущим! Уйди, будь ты проклята!
Он кричал как в исступлении. На его стойбище еще не было ни одного случая смерти, и в этой уединенной глуши, куда люди совсем перестали заглядывать, он рас считывал отсидеться, как в крепости; эта зачумленная гостья выводила его из себя, и он несколько раз чув ствовал искушение покончить переговоры, спустив ку рок. Ветер, на счастье, тянул от стойбища и не прино сил к нему зараженного дыхания.
—Будь ты проклята, уйди! — крикнул он еще раз, видя, что Илинеут не двигается, и угрожающе вскинул ружье,
—Я беременна, — сказала женщина.
Человек остановился, как будто колеблясь. Забота о маленьких детях вошла в плоть и кровь жителей тунд ры.
— Не надо, — сказалон наконец. — Да будетвыку пом за моих птенчиков!.. Уезжай!
Илинеут дернула левой вожжой и поворотила оленя.
501
Ей не оставалось ничего более, как ехать назад к мерт вецам. Страх ее прошел. Живые люди рассматривали ее как добычу Заразы, как беглую жертву Духа Болез ни, и она сама стала рассматривать себя как отрешен ную от жизни. Голова ее кружилась от голода и слабо сти. Временами она теряла сознание действительности, и ей казалось, что она едет по вечно туманной пустыне, окружающей загробное царство мертвых. Тундра, подер
нутая серой дымкой, ничем не нарушала этого впечат ления. Верхушки шатров Рультувии вынырнули из-под земли, как корабельные мачты среди моря, но ведь там было настоящее царство смерти.
Через час олень остановился у ближайшего шатра. Илинеут спустила ноги с нарты и сделала попытку под няться, но тотчас же со стоном повалилась на землю. Острая боль возвратила ее к действительности. Время ее пришло. Она была одна среди мертвецов, без пищи, без дров, чтобы натаять воды, окруженная заразой, ли цом к лицу с новою мучительною болью, возвещавшей о наступлении события, в котором она не имела никакой опытности и после которого должна была сделаться бес помощной, как новорожденный младенец.
Через минуту боль утихла. Мысль о младенце, кото рый хотел родиться, придала ей бодрости. Нужно было что-нибудь сделать, и как можно скорее. Она поднялась на колени и посмотрела кругом. Олень, смирно стояв ший у входа в шатер, бросился ей в глаза. В нем за ключалась пища и питье одновременно. Она подобрала вожжи, лежавшие на земле, и привязала их к завязкам шатра, потом повернулась к саням и вынула большой нож из чехла, подвязанного к их спине. Ходить все-таки она не могла и поползла по-прежнему на коленях, доби раясь кругом нарты к левому боку оленя, который с дружелюбным храпом повернул голову ей навстречу. Придерживаясь за его шерсть, она наконец поднялась на ноги и схватилась за холку, чтобы не упасть; потом, продолжая придерживаться левой рукой, правой поста вила нож на обычном месте против сердца. На минуту в ее душе шевельнулось сожаление: этого оленя она вы кормила теленком, и он прибегал на ее зов и пил из
руки.
Но через минуту она изо всей силы нажала нож и навалилась на него тяжестью своего тела. Олень судо рожно вздрогнул и дернулся всеми четырьмя ногами,
502
как будто собираясь бежать, потом как-то опустился книзу. Глаза его выкатились и приобрели дикое выра жение, ноги его дрожали мелкой дрожью, раздвигаясь врозь. Через минуту он рухнулся на снег раной кверху
изабился в агонии. Илинеут немного подождала, потом
сусилием прорезала оленю брюхо и вырезала кусок брюшины, достаточно широкий, чтобы прошла рука. От кинув меховой рукав, она просунула руку в отверстие,
припала лицом к краям. Сделав два или три глотка, она остановилась, опасаясь пить дальше, так как чукчи говорили, что человек, напившись теплой крови вволю, может умереть. Она опять просунула руку внутрь оле ня и, вырвав одну за другой обе почки вместе с жиром, спрятала за пазуху, потом оттянула нижнюю челюсть книзу и вырезала часть языка.
Свежевать оленя она не имела силы и запаслась по крайней мере пищей на день или два после родов. Кро ме пищи ей нужна была также лампа, а топленое сало оставалось только в пологе, где лежал Рультувия. Она оставила оленя и поползла ко входу в шатер. Шатер был полон грустного уныния, холодный пепел на очаге был покрыт снегом, нападавшим сверху. Опрокинутый котел лежал на боку, с замерзшими остатками зеленой моховой каши. Слева от очага лежали два женских тру па с страшными открытыми лицами, покрытыми пятна ми застывшего гноя. Впрочем, Илинеут не стала на них смотреть и пролезла в полог. В пологе было темно, и, обшаривая лампу, она несколько раз наткнулась на го лову старика, холодную и твердую как камень. Отыскав наконец сало, выбралась из шатра тем же порядком и поползла к заднему шатру, где она недавно пролежала три дня. В этом шатре мертвецов не было на виду, но у левой стены лежала груда, похожая на сложенные вместе туши, покрытые шкурами. Илинеут, отворачивая голову от этой груды, пробралась в полог, где мертве цов не было.
В пологе было страшно холодно, но он был так мал, что даже дыхание одного человека могло несколько со греть его мерзлые стены.
Подняв наружную полу, чтобы пропустить немного света, она высекла огня и зажгла моховую светильню в каменной чаше, потом закрыла вход, тщательно подо ткнула все стенки и, сняв с себя обыкновенное платье, надела широкий балахон и поверх него завернулась в
503
толстое мезовое одеяло. Зубы ее стучали от холода. На дежды на спасение и жизнь не было никакой, тем не ме нее, по примеру чукотских рожениц, она стала молиться Богу милосердного бытия.
— Ты, взирающий с высоты на каждый шаг оленного племени, — выговаривала она вслух среди одиноко го полога, — ты видишь мою беду и мой страх! Если ты жалостлив, пожалей малое, еще не рожденное, внуша ющее жалость зверям и людям. Дай ему выйти из моей утробы благополучно. Дай ему питаться молоком моих грудей благополучно, отведи духов болезни и смерти, сделай лежащего сидящим, сидящего ходящим, ходяще го бегающим, быстроногим, охранителем стад ночью!..
Схватки возобновились еще до конца молитвы. Но, верная завету своей матери и бабушки, она не желала навлечь на себя бесчестия криками и только грызла зу бами мохнатый край одеяла, чтобы заглушить боль. Она разметалась на шкурах, сбила в сторону одеяло, тело ее извивалось, как тело пришибленной ящерицы. Нако нец слабый крик возвестил, что на стойбище смерти прибавился новый живой человек. Необычайным уси лием Илинеут приподнялась с места и принялась уби рать ребенка. Она перевязала пуповину прядью своих волос, заранее выдернутых из головы, и, завернув ре бенка в свою одежду, переползла в другую сторону по лога. После этого наступило забытье, длившееся не сколько долгих часов.
Наконец Илинеут очнулась. Голова ее была так тя жела, что она едва могла отделить ее от мешка с рух лядью, лежавшего в изголовье. Ей хотелось пить, но за неимением воды она достала из котелка, стоящего пе ред лампой, несколько кусочков льду и принялась их сосать. Почки, взятые в запас, выкатились на постель; одна из них лежала как раз под рукой, она подняла ее ко рту и принялась сосать полузастывший жир. Однако все это мало ее удовлетворяло; у чукоч родильницу через несколько часов после родов поят крепким мяс ным бульоном, для того чтобы он превратился в моло ко грудей, а здесь не было глотка талой воды, чтобы утолить жажду. Ребенок молчал, он, вероятно, спал, ока хотела повернуться, чтобы придвинуть его к себе, и почувствовала, что вся нижняя часть ей не повинуется. Тело ее от пояса было приковано к ложу. Ноги каза лись совсем чужими, и она не ощущала их положения.
504