Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_1

—Ты расскажи мне про убийство, — перебиваю я.

—Постой. Дома я лег и спал до утрия, пока не раз­ будили: «Ступай, кто из вас побил Андрея?» Тут уж и Андрея привезли, и урядник приехал. Урядник стал до­ прашивать нас всех, никто мы не признаемся к этому делу. А Андрей еще живой был и говорит: «Ты, Сергуха, ударил меня стягом, а больше я ничего не помню». Сер­ гуха не признается. Мы все так и думали, что Сергуха,

иначали глядеть за ним, чтобы не сделал себе чего. Через сутки Андрей помер. Сергея и подучи там свои, сестра да тесть. «Ты, Сергей, не отпирайся, тебе все равно. Признавайся да подтягивай, кого ближе захва­ тил. Тебе влегота будет». Как только что помер Андрей, мы весь народ и собрались к старосте и Сергея опове­ стили. Сергея допрашиваем, а он не признается. Потом пустили его к себе ночевать в свой дом. Некоторые его

здесь стерегли, не сделал бы себе чего. У него тут ружь­ ишко было. Опасно. Поутру хватились — его нет, тут соскорили у него обыск делать, и по деревне искали, и

вполе бегали, искали его. Потом уж пришли из стану

иобъявили, что Сергей уже там. Тут нас начали заби­ рать. А Сергей, знашь, прямо к становому да к уряд­ нику, на коленки стал и говорит на нас, что Ефремовы дети уже года три нанимали побить Андрюху. «Доро­ гой, говорит, шли мы втроем — Иван, да Егор, да я—и сговорились вместе побить. Я, говорит, корчевочкой ударил Андрюху, а Иван да Егор схватились бить его, а

яиспужался да назад, говорит, побежал, за задними мужиками». Потом нас—Ивана, Киршу, меня и Сер­ гея — забрали и в тюрьму в город.

—А кто такие Иван и Кирша?

—Братья мои родные. В тюрьму пришел купец

Петр Михайлыч и взял нас на поруки. И были на пору­ ках у него до Покрова. Жили мы хорошо, сохранно. На другой день Покрова нас судили в городе. У Кирши бы­ ли свидетели — задние мужики выправили, а меня так, брат, и влопало. Я на суде говорил то, что тебе вот ска­ зываю, как есть, а суд не верит: «Тут все так говорят и глазы крестят, а все неправда». Ну, осудили, да в ост­ рог. В остроге жили под замком, но только был я парашечником, подметал камеры и обед подносил. Дава­ ли мне за это каждый по пайку хлеба в месяц. Фунта три будет с человека. Как заслышали выход, телеграм­ му домой послали. Перед Николой было дело. Женка и

490

брат Кирша приехали нас проведать и кое-чего тут при­ везли из платья, да и еще кое-чего... Женка плакалавыла, да ничего не поделаешь. Как поехала, я ей туда домой два пайка хлеба дал в гостинцы. Поплакали и поклон послали детям и всем крещеным. Дорогой мы были скованы нарушнями. По два человека шли. Я шел с Иваном. В Новгороде с нас карточки снимали, тут за­ ковали нас и головы брили. Потом в Москву погнали.

В Москве, когда сидели, на помилование прошение по­ сылали. Как ехал в Одессу, не помню. Хорошо ехал. В Одессе нас выспрашивали в докторской, скидывали одежду всю, оглядывали. Потом собрали нас и погна­ ли на пароход. Тут казаки и солдаты нас рядом вели по ступенькам и посадили нас в нутро. Сидим на нарах, да и все. Всяк на свое место. На верхней наре пять че­ ловек нас сидело. Сперва мы не понимали, а потом го­ ворят: «Поехали, поехали!» Ехали, ехали, а потом нача­ ло качать. Жар такой, голые стояли народ. Кто блевал, а другой — ничего. Тут, конечно, больше лежали. А шторм горазд был. Во все стороны кидало. Ехали, еха­ ли, потом и наехали. Нас так и толконуло. День туманливый. Сталось темно. Как толконуло, и установилось, качается, знашь, на скалах; думали, что рыбина это под низом, ворочает пароход. Наперед дергали, дерга­ ли — не сдернуть, да назад зачали дергать. Назад стали дергать, посередке и проломило снизу. Начали парусом дыру затягивать; затягивали, затягивали — ничего спо­ собу нет. Вода накопилась до самого полу, где народ си­ дит, и стала под народ выходить вода на пол. Народ просит: «Не дайте погибнуть, ваше благородие!» И он сперва: «Не ломитесь, не проситесь, не дам погибнуть ничего». Потом стало накопляться под нижние нары. Крещеные стали проситься да ломиться. Барин и гово­ рит: «Ну, ребята, выпущу вас, только чтоб не бунтовать, а нет — всех перестреляю». Потом выпустил. Сделали богомоление, чтобы господь усмирил, не погибнуть бы. Молились на коленках. После богомоления выдавали нам галеты, сахар, и море засмирилось. На другой день ста­ ли вывозить народ на баржах на берег. На берегу было богомоление. Потом нас перегрузили на другое судно...

и привезли сюда, в Александровск. Сняли нас засветло на пристань, да тут долго нас продержали, и отправи­ лись мы с пристани уже в потемушках. Крещеные так плетнем и шли, а тут еще навалилась куриная слепота.

491

Друг за дружку держатся: кто видит, а кто и нет — вот и цеплялись. Я за собой десяток крещеных вел. Пригна­ ли в тюрьму на двор и стали разбирать по казармам, кого куда. Ужинали перед сном, что было у кого, а ут­ ром нам начали выдавать, что следует. Два дня отды­ хали, на третий в баню, а на четвертый работать по­ гнали.

Перво-наперво копали канавы под здание, где лазарет теперь. Корчевали, обирали, копали и все про­ чее — этак неделю или две, а может, и с месяц. Потом мы возили бревна из-под Михайловки. Таском тащили версты за три и в груды у моста сваливали. Потом на огород погнали ямы для воды копать. А как наступил сенокос, стали собирать крещеных: спрашивают, кто косить умеет, — ну, кто признавался, того и писали. Вы­ дали нам на всю артель хлеб, крупу, мясо и погнали с надзирателем на сенокос в Армуданы. Жил я ничего, бог здоровья давал, и косил я хорошо. Других надзира­ тель колотил, а я дурного слова не слыхивал. Ругается только народ, зачем бойко идешь, — ну, да ничего. В слободное время или когда дождь, я плел себе ступни. Люди спать с работы, а я сижу да плету. Ступни про­ давал, две порции говядины за ступни, а это четыре ко­ пейки стоит. Сенокос выставивши, пошли домой. Домой пришли, сняли нас в тюрьму. Потом взяли меня к посе­ ленцу Сашке на Михайловку в работники. У Сашки я делал все по крестьянской работе: жал, убирал, моло­ тил, картошку копал, а Сашка за меня в козну бревна возил.

Ели все свое, что получали из козны. Отработал я два месяца и четыре дня. Обещал Сашка денег, да не дал ничего. Только и дал, что пуд картошки. Привез ме­ ня Сашка в тюрьму и сдал. Выдали мне топор и верев­ ку—дрова таскать. Семь печей отоплял. Я в юрте жил, за камарщика воду носил и подметал. У татарина майдан сторожил. Как приду с работы, мне он свой майдан уверял, я продавал, а он мне за это 15 копеек в сутки платил. Весной, когда дни стали подолже, я стал плесть лапти. Брал по десять копеек. А летом рекой дрова гонял. Накопил я их кучу большую и потом это­ го продал жиду-банщику. Накопил я также лесу 60 де­ рев и продал по 15 копеек. Вот и живу помаленьку, как бог дает. А только, ваше высокоблагородие, разговари­ вать мне с тобой некогда, надо по воду идти.

492

—В поселенцы скоро выйдешь?

—Лет через пять.

—Скучаешь по дому?

—Нет. Одно вот только — детей жалко. Глупы.

***

В дуйских копях работают также поселенцы по воль­ ному найму. Поставлены они в более тяжелые условия, чем каторжные. В старом руднике, где они работают, пласт не выше аршина, место разработки находится в 230 саж. от выхода, верхний слой пласта дает сильную течь, отчего работать приходится в постоянной сырости; живут они на собственном продовольствии, в помещении, которое во много раз хуже тюрьмы. Но, несмотря на все это, труд их гораздо производительнее каторжного — на 70 и даже 100%. Таковы преимущества вольнонаемного труда перед принудительным. Наемные рабочие выгод­ нее для общества, чем те, которых оно обязано иметь по контракту, и потому, если, как здесь принято, каторж­ ный нанимает вместо себя поселенца или другого ка­ торжного, то рудничная администрация охотно мирится с этим беспорядком. Третье обязательство давно уже трещит по швам. С самого основания Дуэ ведется, что бедняки и простоватые работают за себя и за других, а шулера и ростовщики в это время пьют чай, играют в карты или без дела бродят по пристани, позвякивая кандалами, и беседуют с подкупленными надзирателя­ ми. На этой почве здесь постоянно разыгрываются воз­ мутительные истории. Так, за неделю до моего приезда один богатый арестант, бывший петербургский купец, присланный сюда за поджог, был высечен розгами буд­ то бы за нежелание работать. Это человек глуповатый, не умеющий прятать деньги, неумеренно подкупавший, наконец утомился давать то надзирателю 5, то палачу 3 рубля и как-то в недобрый час наотрез отказал обоим. Надзиратель пожаловался смотрителю, что вот-де та­ кой-то не хочет работать, этот приказал дать 30 розог, и палач, разумеется, постарался. Купец, когда его сек­ ли, кричал: «Меня еще никогда не секли!» После экзе­ куции он смирился, заплатил надзирателю и палачу и как ни в чем не бывало продолжает нанимать вместо себя поселенца.

Исключительная тяжесть рудничных работ заключа­ ется не в том, что приходится работать под землей в

493

темных и сырых коридорах, то ползком, то согнувшись; строительные и дорожные работы под дождем и на вет­ ре требуют от работника большего напряжения физи­ ческих сил. И кто знаком с постановкой дела в наших донецких шахтах, тому дуйский рудник не покажется страшным. Вся исключительная тяжесть не в самом

труде, а в обстановке, в тупости и недобросовестности всяких мелких чинов, когда на каждом шагу приходится терпеть от наглости, несправедливости и произвола. Бо­ гатые чай пьют, а бедняки работают, надзиратели у всех на глазах обманывают свое начальство, неизбежные столкновения рудничной и тюремной администрации вносят в жизнь массу дрязг, сплетней и всяких мелких беспорядков, которые ложатся своею тяжестью прежде всего на людей подневольных, по пословице: паны де­ рутся — у хлопцев чубы болят. А между тем каторжник, как бы глубоко он ни был испорчен и несправедлив, лю­ бит всего больше справедливость, и если ее нет в лю­ дях, поставленных выше его, то он из года в год впада­ ет в озлобление, в крайнее неверие. Сколько благодаря этому на каторге пессимистов, угрюмых сатириков, ко­ торые с серьезными, злыми лицами толкуют без умолку о людях, о начальстве, о лучшей жизни, а тюрьма слу­ шает и хохочет, потому что в самом деле выходит смеш­ но. Работа в дуйских рудниках тяжела также потому, что каторжник здесь в продолжение многих лет без пе­ рерыва видит только рудник, дорогу до тюрьмы и море. Вся жизнь его как бы ушла в эту узкую береговую от­ мель между глинистым берегом и морем.

Около рудничной конторы стоит барак для поселен­ цев, работающих в копях, небольшой старый сарай, коекак приспособленный для ночевки. Я был тут в 5 часов утра, когда поселенцы только что встали. Какая вонь, темнота, давка! Головы разлохмаченные, точно всю ночь у этих людей происходила драка, лица желто-серые и, спросонья, выражения как у больных или сумасшедших. Видно, что они спали в одежде и в сапогах, тесно при­ жавшись друг к другу, кто на наре, а кто и под нарой, прямо на грязном земляном полу. По словам врача, хо­ дившего со мной в это утро, здесь 1 куб. саж. воздуха приходится на 3—4 человека. Между тем это было как раз то время, когда на Сахалине ожидали холеру и для судов был назначен карантин.

В это же утро я был в воеводской тюрьме. Она была

494