Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_1

скою. Ороч на оморочке, немного не доходя устья реки, свернул к берегу. Улучив момент затишья, он быстро поплыл вперед и в мгновение ока вместе с пе­ ной выбросился на прибрежный песок. В тот момент, когда отливное течение хотело утащить его лодку на­ зад, он выскочил из нее и, схватив свое легкое суде­ нышко за носовую часть, оттащил его подальше от воды. Все это было проделано удивительно быстро. Неопытный человек сломал бы оморочку, утопил бы ружье и непременно выкупался бы как следует.

Теперь настала наша очередь. Не без труда мы преодолели буруны, правда, черпнули воды одним бортом, но все же вошли в реку.

Ботчи была первой нашей питательной базой, где были сложены запасы продовольствия, привезенные на пароходе Т. А. Николаевым. Согласно уговору, здесь я обещал отпустить Савушку и взять другого провод­ ника. Поэтому была назначена дневка.

В. М. ДОРОШЕВИЧ

ТЮРЬМА КАНДАЛЬНАЯ

(главы из книги «Сахалин»)

Кандальной называется на Сахалине тюрьма для наиболее тяжких преступников, — официально «тюрьма разряда испытуемых», тогда как «тюрьма разряда ис­ правляющихся» — для менее тяжких или окончивших срок «испытуемости» — называется вольной тюрьмой, потому что ее обитатели ходят на работы без конвоя, под присмотром одного надзирателя.

— Кандальная тюрьма у нас плохая! — заранее пре­ дупреждал меня смотритель. — Строим новую,—никак достроить не можем.

И чтобы показать мне, какая у них плохая тюрьма, смотритель ведет меня по дороге в пустое, перестраи­ вающееся отделение.

— Не угодно ли? Это стена? — Смотритель отби­ вает палкой куски гнилого дерева. — Да из нее и бе- жать-то нечего! Разбежался, треснулся головой об стену — и вылетел насквозь. Воздух скверный. Зимой холодно, вообще — дрянь.

Гремит огромный ржавый замок.

540

— Смирно! — командует надзиратель.

Громыхают цепи, и около нар вырастают в шеренгу каторжные.

На первый день Пасхи из кандальной тюрьмы бе­ жало двое,—несмотря на данное всей тюрьмой «чест­ ное арестантское слово», — и теперь, в наказание, за­ кованы все.

Сыро и душно; запах ели, развешанной по стенам, немножко освежает этот спертый воздух.

Вентиляции —никакой. Пахнет пустотой, бездомовьем.

Люди на все махнули рукой, — и на себя.

Никаких признаков хоть малейшей, хоть арестант­ ской домовитости. Никакого стремления устроить свое существование посноснее.

Даже обычные арестантские сундуки—редко-ред­ ко у кого.

Голые нары, свернутые комком соломенные гряз­ ные матрацы в головах.

По этим голым нарам бродит, подняв хвост, обод­ ранная, чахлая кошка и, мурлыкая, ласкается к арес­ тантам.

Арестанты очень любят животных; кошка, собака — обязательная принадлежность каждого «номера». Мо­ жет быть, потому и любят, что только животные и от­ носятся к ним как к людям.

Посреди номера—стол, — даже не стол, а высокая длинная узкая скамья. На скамье налито, валяются хлебные крошки, стоят неубранные жестяные чайники.

Мы заходим как раз в тот «номер», где живут двое тачечников.

— Ну-ка, покажи свой инструмент!

Несмазанная тележка визжит, цепи громыхают, прикованный тачечник подвозит к нам свою тачку.

Тачка, весом пуда в два, прикована длинной цепью к ножным кандалам.

Раньше она приковывалась к ручным, но теперь ручные кандалы надеваются на тачечников редко, в наказание за особые провинности.

Куда бы ни шел арестант, он всюду везет за собой тачку.

С ней и спит, на особой койке, в уголке, ставя ее под кровать.

— На сколько лет приговорен к тачке?

541

—На два.

Адо него на этой постели спал три года другой та­ чечник. Я подхожу к этой постели.

У изголовья дерево сильно потерто. Это — цепью. Пять лет трет это дерево цепь...

— Дерево и то стирается! — угрюмо замечает мне один из каторжников.

Наказание тяжкое, оно было бы совсем невыноси­ мым, если бы тачечники изредка не давали сами себе отдыха.

Трудно заковать арестанта наглухо. При помощи товарищей, намазав кандалы мылом, хоть и с сильной болью, они иногда снимают на ночь оковы, а с ними освобождаются и от тачки, отдыхают хоть несколько часов в месяц.

Бывают случаи даже побегов тачечников.

—Работают у вас тачечники?

—Я заставляю, а в других тюрьмах отказываются. Ничего с ними не поделаешь: народ во всем отчаяв­ шийся.

Кругом угрюмые лица. Безнадежностью светящиеся глаза. Холодные, суровые, озлобленные взгляды, — и злоба и страдание светятся в них. Вот-вот, кажется, лопнет терпение этих испытуемых людей.

Никогда мне не забыть одного взгляда.

Среди каторжных один интеллигентный, некто Ко­ зырев, москвич, сосланный за дисциплинарное преступление на военной службе.

Симпатичное лицо. И что за странный, что за страш­ ный взгляд!

Такой взгляд бывает, вероятно, у утопающего, ког­ да он в последний раз всплывает над водой и оглянет­ ся,—ничего, за что бы ухватиться, ниоткуда помощи, ничего, кроме волны, кругом. Безнадежно, с предсмерт­ ной тоской взглянет он кругом и молча пойдет ко дну, без борьбы.

— Поскорей бы!

Тяжело и глядеть на этот взгляд, а каково им смот­ реть?

Среди кандальных содержатся беглые, рецидивисты

исостоящие под следствием.

—Ты за что?

—По подозрению в убийстве.

—Ты?

542

—За кражу.

—Ты?

—По подозрению в убийстве.

«По подозрению»... «по подозрению»... «по подозре­ нию».

—Ты за что?

—За убийство двоих человек! — слышится прямой, резкий ответ, сказанный твердым, решительным голо­ сом.

—Поселенец он! — объясняет смотритель. — Отбыл каторгу и теперь опять убил.

—Кого ж ты?

—Сожительницу и надзирателя.

—Из-за чего ж вышло?

—Баловаться начала. С надзирателем баловалась. «Пойду да пойду к надзирателю жить, что мне с тобой,

споселенцем-то каторжным?» — «Врешь, — говорю, — не пойдешь». Просил ее, молил, господом богом закли­ нал. И не пошла бы, может, да надзиратель за ней пришел — и взял. «Я, — говорит, — ее в пост поведу. Ты

сней скверно живешь. Бьешь». — «Врешь, — говорю,— эфиопская твоя душа! Пальцем ее не трогаю. И тебе ее не отдам. Не имеешь никакого права ее от меня отби­ рать!»—«У тебя, — говорит, — не спрашивался! Оде­ вайся, пойдем, чего на него смотреть». Упреждал я: не делай, мол, этого, плохо выйдет. «А ты, — говорит, — еще погрози, в карцере, видно, давно не сиживал. Ска­

жу слово — и посидишь!» Взял ее и повел...

Передергивает поселенца при одном воспоминании.

— Повел ее, а у меня голова кругом. «Стой», — ду­ маю. Взял ружье, — ружьишко у меня было. Они-то дорогой шли, а я тайгой, тропинкой, вперед их забе­ жал, притаился, подождал. Вижу, идут, смеются. Онато зубы с ним скалит... И прикончил. Сначала его, а потом уж ее — чтоб видела!

«Прикончив», поселенец жестоко надругался над трупами. Буквально искромсал их ножом. Много на­ копившейся злобы, тяжкой обиды сказалось в этом зверском, циничном издевательстве над трупами.

— Себя тогда не помнил, что делал. Рад только был, что ему не досталась... Да и тяжко было.

Поселенец — молодой еще человек, с добродушным лицом. Но в глазах, когда он рассказывает, светится много воли и решимости.

543

—Любил ты ее, что ли?

—Известно, любил. Не убивал бы, если б не лю­

бил...

—Ваше высокоблагородие, — пристает к смотрите­ лю, пока я разговариваю в сторонке, пожилой мужи­ чонка,— велите меня из кандальной выпустить! Что ж

ясделал? На три дня всего отлучился. Горе взяло — выпил, только и всего. Достал водки бутылку да и прогулял. За что ж меня держать?

—Врешь, паря, убежишь!

—Господи, да зачем мне бежать? Что мне, в тюрь­ ме, что ли, нехорошо? — распинается беглец. — Сами изволите знать, было бы плохо — взял «борцу», да и конец. Сами знаете, лучше ничего и не может быть. «Борец» — от каторги средство первое.

—Долго ли меня здесь держать будут? — мрачно спрашивает другой. — Долго ли, спрашиваю?

—Следствие еще идет.

—Да ведь четвертый год я здесь сижу, задыха­ юсь! Долго ли моему терпению предела не будет? Ведь сознаюсь я...

—Мало ли что ты, паря, сознаешься, да следствие еще не кончено.

—Да ведь сил, сил моих, говорю, нету.

—Ваше высокоблагородие! Что ж это за баланду дали? Есть невозможно! Картошка нечищенная! На Пасху разговляться, — и то рыбу дали!..

Мы выходим.

—Выпустите вы меня, говорю вам?!

—Ваше высокоблагородие, долго ли?.. Ваше...

Надзиратель запирает дверь большим висячим зам­

ком.

Из-за запертой двери доносится глухой гул голосов. Корсаковская кандальная тюрьма — одна из наибо­

лее мрачных, наиболее безотрадных на Сахалине.

Н. Г. ГАРИН

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ДАЛЬНЕМУ ВОСТОКУ

(из дневника кругосветного путешествия)

Пристали к станице Покровской. На мгновение улыбнулась было надежда, что стоявший у берега боль­ шой пароход повезет нас вниз по реке. Но — увы! —

544