А дальше шли указания уже специального значения: «И в том государстве какой оружейный бой, и то
вары им какие надобны, и на какие товары с ними ту земцы торг ведут—проведать тебе подлинно. А прие хав к себе обратно, явиться к расспросу и опись и вся ким землям чертеж подать к Съезжей избе».
Сибирский приказ в Москве отлично понимал, что русские люди в Сибири подходят к местам иного скла да, не таким, какие были доселе, что здесь иноземцы могут быть немирны, что тут движение вперед оказать ся может не так легко, как прежде, что возможно соп ротивление. Затрудняла дело и дальность снабженья: от Москвы и других хлебных мест расстоянье стало очень большим, пороху же, свинцу, а главное хлеба и товаров требовалось еще больше.
День был жаркий. Хабаров только что вернулся с поля, где жал с артелью хлеб, сел обедать. Подавала ему орочонка, которую он как рабыню выменял на соль, жил же с нею как с венчанной женой. Маленькая, с быстрыми черными глазками, похожая на лесную пти цу, она все время пугливо посматривала на своего властелина, боялась его, не верила, что он ей муж, но визгливо бранила его из ревности, лезла с кулаками.
Хабарову это нравилось. Его первая жена была сы тая, белая, сдобная и очень любила спать. А Агафья — так окрестил орочонку бродячий поп Онуфрий деньденьской носилась по сушилам-амбарам с мехами, бы ла переводчицей, помогала мужу изо всех сил.
Агафья поставила на стол горшок щей из свежей капусты и, вытирая руки передником, бросилась к ок ну: во двор кто-то вбежал, что-то спрашивал.
— Батушка, цой-то все крицат? — сказала она. Хабаров встал и, дожевывая кусок, выглянул в окно.
— Тебе не разобрать! — улыбнулся он, похлопывая Агафью так по спине, что мониста в косах забренчали.
— Государь, — запыхавшись, кланялся со двора в окно широкоплечий конюх Фирс, — ребята кричат с ре ки — струги снизу бежат.
—Ну?
—Со стрельцами. Три лодьи. Не было б дурна! Хабаров сдвинул брови, бросил недоеденный кусок
хлеба на стол.
— Повремени с едой, Агафья! Гости! Должно, не званые.
115
Быстро натянул сверх рубахи синий кафтан и, вы прастывая из-под полы бороду, сбежал с крыльца во двор, зашагал к берегу.
Лена против слободы была еще не широка, сильно дул низовой ветер, лиловые волны катились вдоль ре ки, шумя беляками, березы на юру шатались, кланя лись. За желтыми отмелями, за зеленью лугов, за си ними гребнями лесов белели широкой полосой снега на отрогах Саян. Ветер дул ровно и наносил то цветами с лугов, то солнечным теплом.
Хабаров из-под руки смотрел с кручи берега на приближавшиеся паруса стругов, набитых стрельцами. Суда подошли, стало видно, как выцвело сукно кафта нов, как бледны бородатые лица стрельцов, как угрюмо и недоброжелательно глядят на мирную, цветущую сло боду их запавшие глаза. На переднем струге на щегле вьется красный стяг с гербом Москвы — Егорьем Храб рым, поражающим змия.
«Должно, сам... Воевода! — подумал Хабаров, сымая шапку с темных своих кудрей.— Стрелецкие кафтаны латать едет!»
Парус на переднем струге скользнул вниз, струг ткнулся в приглубый берег, с него скакнуло двое стрель цов с бердышами, подхватив под локти худого, мало рослого, бледного человека. Богатый новый его кафтан никак не подходил к его желтому, тонкогубому лицу с узкой бородкой и суровому блеску узких глаз в крас ных веках.
Хабаров отступил назад, а приехавший, держа левую руку на рукояти сабли, бежал прямо на него.
—Вор! — выговорил приезжий и, выставив бороду вперед, мигал глазами.— Воруешь противу великого го сударя! Пошто указа не сполняешь?
Хабаров погладил бороду.
—Поздорову ль, государь, плыли? — по обычаю на чал он, кланяясь.
—Поздорову! Поздорову! Знамо дело! — бормотал приезжий.
За ним стояло два дюжих стрельца, другие выска кивали на берег, подстраиваясь.
— А ведь тебе указал якутский воевода, Головин Петр Петрович, чтоб платил ты, Хабаров, государеву десятину — со слободских людей и со всего, что поло жено, в Якутский острог!
116
Хабаров понял. Еще по весне, как сошли с Лены сне га да льды, с первым же стругом он получил о том гра моту от якутского воеводы.
— Я еще тогда отписал, государь, плачу я со сло боды нашей что положено в Енисейский острог, и на на шей артели недоимок нету,— заговорил он.— Или вдру горядь платить? А кто же ты, государь, будешь?
— Я буду, знамо дело, Якутского острога письмен ный голова Поярков Василий Данилович. Посылован я к
тебе, вору, воеводой якутским. Живете вы здесь |
во |
ровством, самовольно. Или тебе неведомо — в |
Якут |
ском остроге зимой голод был великий, хлеба не было, служилые люди оцинжали? А у тебя хлеба полно! Или государевой службы ты, вор, править прямо к делу не хочешь? Кабаков государевых не держишь, пива сами про себя варите, живете воровским самовольством...
Хабаров с высоты своего роста смотрел поверх го ловы Пояркова на Лену. Или нет в ней больше свобод ного ходу, как то было раньше — туда, к Полунощному морю, в бескрайние леса, в живую голубую сеть без вестных, неисчислимых рек? Стал на тех путях госу дарев Якутский острог, сидит московский воевода. От туда им шлет воевода столбцы с указом. Оттуда же при
плыли голодные, злые, с |
огненным боем служилые лю |
ди в ношеных кафтанах. |
Не пахали, не сеяли, не жали |
эти люди, а только великоханским обычаем писали списски на черный люд, с кого и сколько причиталось побо ру, да еще списки ясашных людей, сколько с кого взять ясаку. Вот они...
За спиной Пояркова стояла полусотня с тяжелыми ружьями, блестели полумесяцы бердышей. Как волк в зимнее хмурое утро жадно втягивает в себя воздух, сытно пахнущий овечьим навозом, так голодные стрельцы острили свои взгляды на раскиданные по бе регу слободские кондовые избы в крепких дворах, на вешала, где янтарными саженными пряслами вялилась рыба, на соляные, хлебные амбары, на зеленые огоро ды, охваченные хозяйственно поскотинами, где желтыми солнцами стояли не виданные еще ими подсолнухи.
Хабаров так же спокойно поглаживал бороду, Поярков
заговорил потише: |
|
|
воевода писцов, зна |
— Прислал со мной якутский |
|||
мо дело, переписать |
твоих |
слободских людей имянно, |
|
да строенье, да завод |
весь |
ваш, |
все их животы. И ска |
|
117 |
|
|
зывают еще — беглых ты мужиков к себе прибираешь. И указал потому тебе якутский воевода, чтобы ты,
Ярофейко, |
сдал бы в |
Якутский острог весь твой хлеб |
ный запас, |
чтобы государевым людям ни в чем скуд |
|
ности не было бы. |
То государево дело! Вот она, гра |
|
мота, знамо дело! |
|
|
Государево дело! |
|
|
С самого детства слыхал эти грозные слова устюж ский посадский человек Хабаров. На коленях отца, прижавшись щекой к его мягкой бороде, слушал ма ленький Ерошка неторопливые, обстоятельные отцов ские рассказы. Ходил тот посадский человек Павел Ха баров на великое государево дело. Устюжские, вологод ские, вятские, новгородские, пермские люди всем ми ром ополчились освобождать Москву; первые самые бояре в ту Смуту взяли царем над всем пародом коро левича польского Владислава, позволили ляшским да казачьим шайкам бродить по Московской земле... Он, Павел Флегонтов, сын Хабаров, был тогда во всенарод ном ополчении у Кузьмы Минина, сам бился крепко про тив пана Ходкевича, под стенами Новодевичьего мо настыря, у Москвы-реки, плакал от радости, видя, как бросились в бой казаки Трубецкого.
И отец показывал сыну рубец на плече, рассказы вал, смеясь, что сидевшие в Кремле поляки отбивались от восставшего народа, стреляя в него из пищалей жем чугом, содранным с икон кремлевских соборов,— свин ца у них уже не оставалось.
Разогнав захватчиков и самозванцев, «Совет вся земли» посадил на царство выборного царя Михаила. Павел Флегонтович и в Кострому ходил в охране Ве ликого московского посольства.
А потом еще больше людям было государева дела: надо было работать, налаживать жизнь, платить долги, супостатов бить — где дубьем, где рублем. То и дело сходились Земские Соборы, строилось государство. И сам он, Ерофей, еще молодой, сошел за Уральский Камень в Сибирь, работал сверх сил, помогал жить местным людям, уряжая порядок, подводя новые земли под великую руку Москвы...
— Вор! — кричал Поярков.
— Ты, Василий Данилыч, для чо лаешь меня во ром? — выговорил наконец Хабаров, надел шапку. — Всю жизнь государю служил и прямил! В чем своро
118
вал— сказывай, пусть воевода сказнит! Или я землю не обихаживаю, или народ не строю? Вона куда — к Бай калу, к морю, подошли, и все ладно. Или чего худого сделано? Или мы туземных людей обижаем, до смерти побиваем? Нет! Мы с ними миром да ладом живем, крестами меняемся. Братаемся! И выходит — чужие люди нам побратимы, а вы, служилые наши люди, как сюда пришли? Или мы вам не дети, вы нам не отцы? Берите все ладом, по совести, по-хорошему, по совету,
чтобы все всем было равно!
Хабаров стоял на зеленом берегу великой реки Ле ны, залитый летним солнцем, большой, ладный, в синем своем кафтане, развернув плечи, положив загорелую руку на проседь бороды. За ним стояла мирная зем
ская сила — его сбежавшиеся люди.
А против них стоял у воды письменный голова По ярков, ухватившись левой рукой за рукоять огромной, не по росту, сабли, и то же самое солнце сияло на бо гатый его кафтан.
— Хабаров говорит —ладом берите что надо! Не знает он, смерд, каково государево дело! Ладом! Что бы всем было вровень... Или царь тебе, собаке, ровня? Кто выше царя? Что ж ты, и с богом спорить будешь? Не то что в добре, в самой жизни твоей волен царь. Живешь — значит, служишь царю! Кто не служит — тот ему ворог. Супостат! Нехристь! Кто с царем — тот вер ный царский раб, а кто не раб — тот против царя. Вор.
Или он, Поярков, из дьяков Сибирского приказа, не видел силы царя — как посылал государь первейших своих бояр на годы служить в дальние гиблые края? Как
жаловал их за верность поместьями, как за воровство сымал головы с плеч! Эх ты, новгородский горлопа!
Так стояли они, оба русские люди, Поярков и Хаба
ров, друг против друга.
Сила земли — у Хабарова, сила власти — у Поярко ва, и между ними змеями вились разодранные мол нии: рвались они к одной и той же великой цели, сой дясь на единой тропе — государевом деле, столкнулись
силой, без договора...
С вечера всю ночь напролет гуляли якутские стрель цы в слободе, словно в завоеванной земле,— гремели песни, лаяли собаки, визжали, ревели то тут, то там
девки и бабы.
119