ся восхитительнейшими видами, чтоб лезть на какой-то тунгусский Монблан, — поневоле!
«Полноте, это сущая безделица, — утешал меня один, самый бывалый собеседник,— я раз восемь спускался и поднимался на гору — ничего. Вот только как прошедший год спускался в гололедицу, так... то го... Надо знать, что вершина у ней в самом деле вы пуклая, горбом, так что прямо идти нельзя, а надо зигзагами. Была оттепель, потом вдруг немного подмо розило, но так, что затянуло снег только сверху, и то на самой выпуклости. Якут хотел было подковать ме ня, но снег от оттепели сделался рыхл, можно было провалиться, и я пошел без подков. Пройти по самому выпуклому и трудному месту надо было сажен пять десят, наперекос; там начинались уже камни и снегу не было. Я пошел, а ниже меня сажен на десять шел товарищ. Надо было продавливать пяткой слой снега, но слегка, чтоб нога задерживалась только, а не вяз ла. Я прошел хотя не скоро, но благополучно; оста валось сажен пять; вдруг пятка моя встречает сопро тивление: я не успеваю продавить снег, срываюсь и ле чу... («Ух», сделал я невольно) прямо на товарища: мы оба на краю пропасти. Он в ужасе. Я делаю уси лие и что есть мочи вонзаю кулаком в снег, рука уходит по плечо. Я задержался и повис. Якуты выру чили меня из западни».
Утешил, можно сказать, рассказом!
«Я тоже чуть не погиб там, года три назад, — ска зал хозяин, — так, по своей глупости. Я ехал с чело веком в двух нартах, третья была с провизией. Нас застала буря на самой горе. Ветер дул с вершины на нас так свирепо, что мы стеснились по полугоре в ку чу и не знали, как подниматься. Лишь только он затих немного, якут схватил меня за руки и потащил на вы пуклость. Доведя до полгоры, он бросил мне топор, а сам воротился за моим человеком. Я пополз вверх, вдруг порыв ветра... я крепко прижался к земле, но чувствую, что сил нет, меня тащит с крутизны, еще минута... Я кое-как надавил топор на снег, зацепился и повис; порыв ветра пронесся. Я вздохнул свободно и проворно пополз вверх. Еще сажень — и я на вер шине; но другой порыв, сильнее прежнего, дунул мне прямо в лоб и помчал наши нарты, с якутами и оле нями, вниз. Я закрыл глаза и, почти без памяти, на
390
легая на топор, прижимался к горе. Мне казалось, что кругом меня забегали волки и медведи, которых много водится в этом месте. Вдруг сзади кто-то хватает меня. «Медведь!» — подумал я, опустив лицо в снег. Нет, это якут Иван хочет поднять меня. «Жаль мне тебя стало», — говорит он. Я поправился. «Поди спасай других!» — сказал я, сам добрался до вершины и, обессиленный, не чувствуя холода, лег у первых ку стов. Через час пришли и нарты. Слава богу, никто не ушибся».
«Где же тут «глупость?» — подумал я.
Тут же рассказали мне, что зимой не сходят и не съезжают, а спалзывают с горы. Оленей отпрягают и пускают сойти самих, а к нартам привязывают длин ную сосну с ветвями и сталкивают вниз, с людьми и с кладью. Путешественник, лежа в санях и опершись ру ками и ногами в стенки, раза два обернется головой вниз — и ничего. Особенно такой спуск с гор, покры тых снегом, употребителен на пути в Камчатку. Один, ездивший туда по службе, рассказывал, что тунгус, подъехав к одному крутому утесу, с которого даже со баки не могли бежать, отпряг их и одну за другой побросал с утеса. Путешественник пришел в ужас, ког да очередь дошла и до той нарты, где он лежал.
«Стой, стой! что ты?» — кричал он в отчаянии из окошечка своих крытых санок. Но тот ответил ему чтото по-своему и толкнул нарту. Прежде нежели проез жий успел опомниться, он уже вертелся на воздухе и упал в рыхлый снег. Потом свалился и сам тунгус и начал вытаскивать увязших в снегу собак, запряг их в нарты и отправился дальше.
В некоторых местах нарты проезжают по ледяным окраинам, вроде карнизов, над морем, так что нарте приходится иногда одной стороной полозьев скользить по воздуху... Фу, даже гадко слушать!
Между тем мы гуляли по Аяну в ожидании лоша дей, играли в карты, даже танцевали. Я ходил смот реть свою качку. Это небольшая лодка с маленьким навесом. Казак в сарае, набрав гвоздей полон рот, вы нимал их оттуда по одному и усердно обивал качку ситцем и кожей.
«А есть ли у вас переметные сумы?» — спрашива ли нас. «Что это такое?» — «Вы не знаете, что такое переметные сумы?» — «Опять напугают!» — подумал
391
я. «Слыхал, — отвечал я, — это что-то не хорошо: и нашим, и вашим...» — «Совсем не то; это просто две кожаные сумки, которые вешают по бокам лошади, для провизии и вообще для всего, что надо иметь под рукой».—«А ящики есть?»— спросили опять. «Нет; а разве надо?» — «Как же вы повезете вещи? В чемода нах и мешках не довезете: лошадь будет драть их и о деревья, и вязнуть в болотах, и... и... и т. д. А в каж дый ящик положите по два с половиной пуда и на вьючьте на лошадь. Чемодан бросьте». — «Зачем бро сать? все возьмите!» — заметил бывалый. «А зонтик можно взять?» — спросил Тимофей, несмотря на мой свирепый взгляд. «И зонтик возьми»,— был ответ.
«Сары, сары не забудьте купить!» — «Это еще что?» — «Сары — это якутские сапоги из конской ко жи: в них сначала надо положить сена, а потом ногу, чтоб вода не прошла; иначе по здешним грязям не пройдете и не проедете. Да вот зайдите ко мне, я ве лю вам принести».
И мой любезный хозяин М. С. В[олконский] повел меня к себе и велел позвать Александру. Пришла якут ка, молодая и, вероятно, в якутском вкусе красивая, с плоским носом, с узенькими, но карими глазами и яр ким румянцем на широких щеках. «Здравствуй...» — тут он сказал что-то по-якутски. «Что это значит?» — спросил я. «Прекрасная женщина». — «Есть сары?» — «Есть». — «Принеси».— «Слусаю», — отвечала она и че рез пять минут принесла сапоги на слона, с запахом вспотевшей лошади и сала, которым они и были вы мазаны. «Вынеси, вынеси скорей! — закричал я,— ужели их надевают люди?» — опросил я М. С. «И очень порядочные,— отвечал он, — и вы наденете»...
Но я подарил их Тимофею, который сильно занят приспособлением к седлу мешка с чайниками, кастрю лями, вообще необходимыми принадлежностями своего ремесла и, кроме того, зонтика, на который более все го обращена его внимательность. Кучер Григорьев во все пытливо вглядывался. «Оно ничего: можно и вер хом ехать, надо только, чтоб все заведение было в по рядке», — говорит он с важностью авторитета. Ванюш ка прилаживает себе какую-то щегольскую уздечку и всякий день все уже и уже стягивается кожаным рем нем.
П. А. Т[ихменев], взявшийся заведовать и на су
392
ше нашим хозяйством, то и дело ходит в пакгауз и вся кий раз воротится то с окороком, то с сыром, поминутно просит денег и рассказывает каждый день раза три, что мы будем есть, и даже — чего не будем. «Нет, уж курочки и в глаза не увидите,—говорит он со вздо хом,— котлет и рису, как бывало на фрегате, тоже не будет. Ах, вот забыл: нет ли чего сладкого в здеш них пакгаузах? Сбегаю поскорей; черносливу или изю му: компот можно есть». Схватит фуражку и побежит опять.
Наконец в одно в самом деле прекрасное утро пе ред домиком, где мы жили, расположился наш кара ван, состоявший из восьми всадников и семнадцати лошадей, считая и вьючных. «А где же качка?» — спрашиваю я. Один из служащих улыбается, глядя на меня; а казак, который делал мне качку, вместо нее подводит оседланную лошадь. Гляжу: на ней и чер кесское седло, и моя подушка. «Качки нет,— сказал мне б[арон],— не поспела». Я понял, что меня обма нули в мою пользу, за что в дороге потом благодарил не раз, молча сел на лошадь и молча поехал по кру той тропинке в горы.
Все жители Аяна столпились около нас: все благо словляли в путь. Ч. и Ф., без сюртуков, пошли пешком проводить нас с версту. На одном повороте за скалу Ч. сказал: «Поглядите на море: вы больше его не уви дите». Я быстро оглянулся, с благодарностью, с лю бовью, почти со слезами. Оно было сине, ярко сверка ло на солнце серебристой чешуей. Еще минута—и скала загородила его. «Прощай, свободная стихия! в последний раз...»
От Аяна едешь по ложбинам между гор, по руслу речек и горных ручьев, которые в дожди бурлят так, что лошади едва переходят вброд, уходя по уши. Како во седоку? Немного хуже, чем лошади. Теперь сухо, и мы едва мочили подошвы; только переправляясь через Алдаму, должны были поднять ноги к седлу.
Ничего нет ужасного в этих диких пейзажах, но печального много. По дороге идет густой лиственный лес; едешь по узенькой, усеянной пнями тропинке. По том лес раздвигается, и глазам является обширное, за бросанное каменьями болото, которое в дожди должно быть непроходимо. Щебень составляет природное дно речек, а крупные каменья набросаны будто в виде ук
393
рашений, с утесов, которые стоят стеной и местами по росли лесом, местами голы и дики. Нигде ни признака жилья, ни встречи с кем-нибудь. По этой дороге чело век в первый раз, может быть, прошел в 1845 году, и этот человек, если не ошибаюсь, был преосвященный Иннокентий, архиепископ камчатский и курильский. Он искал другой дороги к морю, кроме той, признанной не удобною, которая ведет от Якутска к Охотску, и про ложил тракт к Аяну.
По деревьям во множестве скакали зверьки, кото рых здесь называют бурундучками, то же, кажется, что векши, и которыми занималась пристально наша соба ка да кучер Иван. Видели взбегавшего по дереву буд то бы соболя, а скорее, черную белку. «Ах, ружье бы, ружье!» — закричали мои товарищи.
Дорогу эту можно назвать прекрасною для верхо вой езды, но только не в грязь. Мы легко сделали три дцать восемь верст и слезали всего два раза, один раз у самого Аяна, завтракали и простились с Ч. и Ф., про вожавшими нас, в другой раз на половине дороги по лежали на траве у мостика, а потом уже ехали без остановочно. Но тоска: якут-проводник, едущий впе реди, ни слова не знает по-русски, пустыня тоже мол чит, под конец и мы замолчали и часов в семь вечера молча доехали до юрты, где и ночевали.
Я думал хуже о юртах, воображая их чем-то вроде звериных нор: а это та же бревенчатая изба, только бревна, составляющие стену, ставятся вертикально; притом она без клопов и тараканов, с двумя камина ми; дым идет в крышу; лавки чистые. Мы напились чаю и проспали до утра как убитые.
Еще проехали день и ночевали в юрте, у подошвы Джукджура. Я нанял двух якутов сопровождать меня по горе и помогать подниматься. Что за дорога была вчера! Пустыни, пустыни и пустыни, девственные, если хотите, но скучные и унылые. Мы ехали горными тро пинками, мимо оврагов, к счастию окаймленных ле сом, проехали вброд множество речек, горных ручьев и несколько раз Алдаму, потом углублялись в глушь ле сов и подолгу ехали узенькими дорожками, пересекае мыми или горизонтально растущими сучьями, или до того грязными ямами, что лошадь и седок останавли ваются в недоумении, как переехать или перескочить то или другое место. И это еще, говорят, безделица в
394