сравнении с предстоящими грязями, где лошадь уходит совсем. «А что ж в это время делает седок?» — спро сил я. «Падает в грязь», — отвечали мне.
Видели мы по лесу опять множество бурундучков, опять соболя, ждали увидеть медведя, но не видали, видели только, как якут на станции, ведя лошадей на кормовище в лес, вооружился против «могущего встре титься» медведя ружьем, которое было в таком виде, в каком только первый раз выдумал его человек. Ло шадям здесь овса не положено давать за неимением его, зато травы из-под ног — сколько хочешь. По при езде на станцию их отведут в лес и там оставят до утра. Лес по дороге был лиственничный, потом стали появляться ель, сосна, шиповник. Много росло по пу ти брусники и рябины. Матрос наш набрал целую кружку первой, а рябину с удовольствием ел кучер Иван, жалея только, что ее не хватило морозцем.
Видели мы кочевье оленных тунгусов со стадом оленей. Тишина и молчание сопровождали нас. Только раз засвистала какая-то птица, да, кажется, сама испу галась и замолчала, или иногда вдруг из болота вы скакивал кулик, местами в вышине неслись гуси или утки, все это пролетные гости здесь. Не слыхать и на секомых.
Вчера мы сделали тридцать пять верст и нисколь ко не устали. Что будет сегодня? Ах, Джукджур, Джукджур: с ума нейдет!
Наконец совершилось наше восхождение на якут ский, или тунгусский, Монблан. Мы выехали часов в семь со станции и ехали незаметно в гору, буквально по океану камней. Редко-редко где на полверсты явит ся земляная тропинка и исчезнет. Якутские лошади ма лорослы, но сильны, крепки, ступают мерно и уверен но. Мне переменили вчерашнюю лошадь, у которой сбились копыта, и дали другую, посильнее, с крупным шагом, остриженную а lа мужик.
Джукджур отстоит в восьми верстах от станции, где мы ночевали. Вскоре по сторонам пошли горы, од на другой круче, серее и недоступнее. Это как будто искусственно насыпанные пирамидальные кучи камней. По виду ни на одну нельзя влезть. Одни сероватые, другие зеленоватые, все вообще неприветливые, гордо поднимающие плечи в небо, не удостоивающие взгля нуть вниз, а только сбрасывающие с себя каменья.
395
Я все глядел по сторонам, стараясь угадать, кото рая же из гор грозный Джукджур: вон эта, что ли? Да нет, на эту я не хочу: у ней крут скат и хоть бы кустик по бокам; на другой крупны очень каменья. Давно я видел одну гору, как стену прямую, с обледе невшей снежной глыбой, будто вставленным в перст не алмазом, на самой крутизне. «Ну, конечно, не эта»,— сказал я себе. «Где Джукджур?» — спросил я якута. «Джукджур!» — повторил он, указывая на эту самую гору, с ледяной лысиной. «Как же на нее взо браться?»— думал я.
Между тем я не заметил, что мы уж давно подни мались, что стало холоднее и что нам осталось только подняться на самую «выпуклость», которая висела над нашими головами. Я все еще не верил в возможность въехать и войти, а между тем наш караван уже тро нулся при криках якутов. Камни заговорили под но гами. Вереницей, зигзагами, потянулся караван по тро пинке. Две вьючные лошади перевернулись через го лову, одна с моими чемоданами. Ее бросили на горе и пошли дальше.
Я шел с двумя якутами, один вел меня на кушаке, другой поддерживал сзади. Я садился раз семь отды хать, выбирая для дивана каменья помшистее, иногда клал голову на плечо якута. Двое товарищей уже взо брались и с вершины бросали на ледяную лысину ка менья. Как я завидовал им! Счастливцы! И собаке за видовал: она уж раза три вбежала на вершину и воз вращалась к нам, а теперь, стоя на самой крутой точке выпуклости, лаяла на нас, досадуя на нашу медлен ность. А мне еще оставалось шагов двести. Каменья катились под ногами; якуты дали нам по палке. Нако нец я вошел. Меня подкрепила рюмка портвейна. Как хорошо показалось мне вино, которого я в другое время не пью! У одного якута, который вел меня, по шла из носа кровь.
Остальная дорога до станции была отличная. Мы у речки, на мшистой почве, в лесу, напились чаю, потом ехали почти по шоссе, по прекрасной сосновой, березо вой и еловой аллее. Встретили красивый каскад и гру ды причудливо разбросанных как будто взрывом зеле новатых камней.
На Джукджуре всего более отличился мой слуга, Тимофей. Только что тронулся на крутизну наш кара
396
ван и каменья зажурчали под ногами лошадей, вдруг Тимофей рванулся вперед и понесся в гору впереди всех. Он обогнал вьючных лошадей, обогнал проводни ков, даже собаку, и все еще, с распростертыми рука ми, в каком-то испуге, несся неистово в гору. «Тимо фей! куда ты? с ума сошел! — кричал я, изнемогая от усталости,—ведь гора велика, успеешь устать!» Но он махнул рукой и несся все выше, лошади выбивались из сил, собака и та высунула язык; несся один Тимо фей. Наконец он и наши верховые лошади вбежали на вершину горы и в одно время скрылись из виду. «За чем это ты?» — спросил я потом. «Однажды...» — на чал он и не мог продолжать, задохся и уже на стан ции рассказал. «Зачем ты бежал так наверх?» — спро сил я. Он, помолчав немного, начал так: «Однажды я ехал из Брюкдерэ в Константинополь и на минуту слез... а лошадь ушла вперед с дороги: так я и при шел пешком, верст пятнадцать будет...» — «Ну, так что ж?» — «Вот я и боялся,— заключил Тимофей,—что, пожалуй, и эти лошади уйдут, вбежавши на гору, так чтоб не пришлось тоже идти пешком». — «Эти лоша ди уйдут!» — с горьким смехом воскликнул кучер Иван. А лошади, взойдя, стали как вкопанные и по никли головами.
Н. П. ЗАДОРНОВ
КАПИТАН НЕВЕЛЬСКОЙ
(главы из романа)
Декабристы
— Вы ангел! Мой ангел! — страстно восклицал ка питан, стоя перед невестой на коленях и любуясь ею.
У него, казалось, не было своих слов для выраже ния любви, он говорил как в пьесе, как бы с чужого го лоса, но чувства, переполнявшие его, не мог выразить иначе.
Загадочный и недоступный, которого она с таким трепетом и восторгом желала когда-то увидеть, кото рого со странным волнением встретила впервые в за ле Собрания, вечно тревожный, воодушевленный, а по том так огорчивший ее, — теперь великий герой, приз нанный, возвеличенный и награжденный, поднявшийся,
397
как ей казалось, на необыкновенную высоту над все ми,—был у ее ног. Она вся во власти его радости, смотрела на него робко, счастливо, чувствуя себя его счастьем, венцом всех его наград.
Теперь она была по-прежнему кротка и невозму тимо спокойна. Большие планы предстоящей деятель ности ее жениха, опасности, которые он всюду видел, были той сферой, которая занимала ее. Теперь ей бы ло над чем серьезно подумать...
***
Впервые в жизни он, холостяк, считающий себя по жилым, привыкший к нечеловеческому напряжению и постоянному терпению, к тяжелому труду, вечно не удовлетворенный, почувствовал любовь к себе.
...Забыты были все возвышенные мысли. Открылась жизнь, понятная только тем, кто ею жил.
Ей уже девятнадцать. Другие выходили в семна дцать, она училась до восемнадцати. Дядя не торопил ее, а любовь пришла, и она не изменила ей, хотя вре мя шло, прошел год...
После свадьбы, шума, веселья — тишина, непрерыв ные ласки и уединение. Иногда они бывали в гостях. Дела отошли куда-то вдаль, и, кажется, начинать их не хотелось.
Но однажды утром муж задумался. Он что-то вспом нил и быстро собрался, крепко поцеловал жену и уехал «во дворец».
А через несколько дней мысли Геннадия Ивановича уже снова были обращены на Восток. Он исчезал из дому, иногда к нему приезжали какие-то совсем прос тые люди. Он был полон неукротимой энергии. По но чам он спал, вздрагивая всем телом, он был клубком нервов и мускулов, воодушевленных одной мыслью, и это удивляло ее, она никогда не видела ничего подоб ного.
Вдруг, проснувшись среди ночи, он восклицал, что не верит своему счастью, что она с ним. Это и радо вало ее и удручало. Словно во все остальное время он не видел ее.
Екатерина Ивановна много думала о том, почему он таков, почему его ум, казалось, отдалился от нее, почему он видит в ней ангела, ребенка, забаву, но не то, чем ей всегда хотелось быть.
398
Однажды, когда началось формирование экспеди ции, он пришел и стал с горечью говорить, что нет нужных людей, что безграмотность чудовищная, солда ты темны до смешного и невероятного, мы не рас пространяем просвещения и что в экспедиции нужны грамотные люди. Катя сказала ему:
—Я решила ехать с тобой!
—Ты? — недоумевая, спросил муж.
Он не совсем понял ее. Она была для него чело веком другого мира, тем, чем она не хотела быть. Ека терина Ивановна много думала об этом и чувствова ла, что произойдет размолвка. Он — такой умный— еще не совсем понял, что она — ангел, юная жена, бу дущая мать, которой место в заоблачной высоте,— со бралась с ним.
— Да, я решила поехать с тобой! — ответила Ека терина Ивановна и кротко улыбнулась.
«Ангел!» — как всегда при виде этой улыбки, по думал он, не допуская даже мысли, что в самом деле может произойти то, что она хочет.
Вечером они были на концерте в Собрании. А ут ром она попросила совета, какой костюм заказать для верховой езды.
Они жили в нижнем этаже двухэтажного заринского дома с садом и многочисленными надворными по стройками. Перед окнами — деревья. Здесь тишина, ковры, красивая мебель, тетя как все прекрасно уст роила...
Катя рассказала у Волконских, что Геннадий Иванович не хочет слышать о ее поездке, не хочет взять ее с собой.
Невельской стал оправдываться, говорить, что там невозможно жить молодой женщине.
Катя смотрела на него с сожалением. Мария Николаевна сказала:
— Для молодой женщины это прекрасно — ехать в новую страну! У вас —молодость, друзья мои! В эту пору все переживается проще... Поезжайте, Катя... Вы не раскаетесь, как бы вам тяжело ни было... Присут ствие вашей жены так нужно будет вам, Геннадий Ива нович, оно ведь изменит все в экспедиции...
«Как знать, может быть, само дело погибнет, все рухнет, если Кати не будет с вами»,— хотела бы ска зать она. Она знала, как жалок мужчина без любви и
399