как он могуществен, гордо спокоен, когда любим. Она спасала своей любовью мужа и его друзей.
Не будь женщин, не было, быть может, и всей си бирской эпопеи декабристов, они погибли бы, как об реченные в мертвом доме, или стали надломленными человеконенавистниками. А они горели, мучились, бо ролись, страдали и строили жизнь в огромной, глухой стране, стали живым зачатком ее образованности.
Она любила благородных героев — друзей мужа — чистой, высокой любовью.
— Да, да, это прекрасно, Геннадий Иванович,— повторила она,— молодой женщине ехать с мужем в но вую страну! Вы с ней положите начало вольной колонизации.
Мария Николаевна хотела было сказать: «Как вы еще не видите? Не отталкивайте ее от себя, не будьте слепы, подобно многим другим мужьям». Но она жела ла, чтобы он догадался обо всем сам. Она никогда не была навязчивой.
Они сидели втроем в полуосвещенной гостиной. Дети были отосланы наверх.
Мария Николаевна понемногу разговорилась о сво ей молодости. Она рассказала, как когда-то в деревне решила ехать в Сибирь. Как, решив ехать, она целый год жила врагом в своей семье, любимый отец, каза лось, возненавидел ее за это. Она сносила упреки, на рекания, но стала еще тверже и решительней. Она ро дила и уехала.
Невельской сидел рядом и безмолвно слушал. Ка питан, пытавшийся еще в детстве учить самого Кру зенштерна и до сих пор норовивший поучать минист ров и высших лиц, на этот раз совсем притих, он не мог ничего сказать, он был тут безоружен.
Послышались шаги. Пришли Сергей Григорьевич Волконский и Сергей Петрович Трубецкой. Они уж не раз видели Невельского после свадьбы. На столе поя вилось вино.
Пришли двое братьев Борисовых, живших под го родом в Разводной. Сегодня они приехали в Иркутск. Явился бородатый Поджио, прозванный «Мельником».
За столом разговор оживился. Замыслы Муравье ва, который сделал этим ссыльным много послабле ний и был, как им казалось, вполне искренен в своих добрых намерениях, становились им близки, и они лю
400
били поговорить о нем. Невельской был один из тех, кто, по их мнению, все исполнял, и не только исполнял, но и часто толкал дело вперед, хотя все они полагали, что без Николая Николаевича он был бы бессилен.
Как ни странно, но декабристы, враги самодержа вия, стали доверчивей к Невельскому теперь, когда бы ли признаны его открытия. Геннадия Ивановича счи тали как бы своим и даже откровенно критиковали при нем действия правительства и государя, чего преж де он от них почти не слыхал.
Выпили за его будущие действия.
За столом сидели люди с напряженными лицами, их руки знали труд и цепи. Они с честью вынесли свои страданья, развели в этой стране сады, строили, ис
следовали, рисовали, описывали Сибирь, |
пробуждали |
к ней интерес в окружающих. |
|
За два года пребывания на Востоке Невельской |
|
видел много каторжных. У декабристов, |
несмотря на |
их аристократизм и на хорошие условия жизни, в ко торых они находились теперь, было много общего с теми, кого гнали по тракту, и с кандальниками из Охотской тюрьмы, тот же тяжелый, упрямый, угнетен ный взор. Волконский до сих пор клал обе руки на стол вместе, словно на них были кандалы. Их души все еще в кандалах, и видно, что просятся на волю. Это были его учителя, перед которыми он давно благо говел, по ним стреляли за Невой незадолго перед его приездом в Петербург, о них часто напоминали в кор пусе. Это были люди времен его детства.
Декабристы многое знали о Невельском, но еще больше хотели бы знать. Ходили всякие слухи и, меж ду прочим, подтверждались сведения, что он был боль шой приятель с двумя друзьями Петрашевского. А Петрашевский и его дело весьма заинтересовали де кабристов, и из-за петрашевцев, присланных в Сибирь, были неприятности у Волконского.
На Невельского смотрели как на человека, который не все договаривает, и желали бы разузнать его взгля ды поподробней.
Но декабристы были люди осторожные, и никто не стал бы расспрашивать его ни о чем подобном.
Поговорили о возможности войны. Старик Волконский сказал:
— Дай бог крепости и силы нашему государству!
401
Невельскому показалось, что говорится это из де ликатности, может быть, потому, что считали его близ ким лицом губернатора, Меньшикова и Перовского.
Понемногу пили.
Капитан не втягивался в разговор, но, когда все встали из-за стола, он, сидя в углу на диване с Поджио, рассказал, какие неприятности испытал в Петер бурге и что военный министр граф Чернышев тупица, каких свет не родил, ставил Николаю Николаевичу палки в колеса и хотел все погубить.
Вокруг Невельского собрались почти все. Взоры за сверкали, Невельской задел больное место.
Здесь все ненавидели Чернышева. С ним были ста рые счеты, и поэтому все слушали с затаенным удо вольствием молодого капитана, который, не стесняясь, честил его.
— Он предательством стал в фаворе,— сказал Вол конский, пересаживаясь поближе и опуская свое тя желое тело на диван, рядом с Невельским,— но вот, оказывается, молодежь знает ему цену! — обратился он к товарищам.
Бородатый остролицый Поджио, сверкая яркими черными глазами, с гневом заговорил о зверствах, ко торые совершал Чернышев над солдатами, и что Кон стантин Павлович в свое время был такой же изверг.
— Зверь и негодяй! — воскликнул Андрей Борисов, сухой, с острыми горящими глазами. — Как все «они»!
Лицо Марии Николаевны выразило неудовольствие. Она не любила этой несдержанности.
Пришел высокий, красивый Муханов. Хозяйка лю безно встретила его. Разговоры в углу становились все вольнодумнее, и вскоре Мария Николаевна увела Екатерину Ивановну наверх, к детям.
На диване говорили об Англии и о Венгрии.
Вдруг |
Волконский, положив оба тяжелых кулака |
на столик, |
сказал, что царь Николай губит Россию, |
что он солдафон и фельдфебель.
Андрей Борисов, которого в Иркутске считали при дурковатым, ударил кулаком по столу и вскричал:
— Будь проклят он — кровавый злодей!
Только сейчас в этих обычно сдержанных, подав ленных людях, которые доживали свой век в валенках на сибирском морозе, почувствовались былые пов станцы, в их глазах засверкал бунтарский огонь.
402
Вдруг капитан увидел, что в дверях стоит Мария Николаевна. Лицо ее было в слезах. Он понял — она все слышала, но, несмотря на вечные свои предосто рожности и опасения, не раскаивается в этот миг...
...Поздно ночью, когда ехали от Волконских, Не вельской долго молчал, наконец он нашел руку Кати, пожал ее крепко и сказал:
— Поедем со мной!
— Ты согласен?
— Да!
***
Но утром капитан как-то особенно ясно вспомнил свой Петровский пост и что там за жизнь. Гиляки, матерщина, тяжелый труд, дикие выходки, орут мат росы — это пение, грубость, китобои, подобные зверям, холод, ветер — и там будет Катя! Как же ей там жить? Ужасно, если она увидит все это! Оказывается, он скрывал от нее все это до сих пор. Он почувствовал, что рисовал ложные картины, говорил ей много лиш него и неверного, лишь о подвигах, об идеалах, к ко торым стремился, что сам до сих пор не видел того, кажется, о чем вспомнил сейчас.
— Ведь ты не знаешь той жизни,— сказал он.— Ты даже не представляешь ее! Я виноват перед тобой, только сейчас я понял, что, сам того не желая, рассказы вал тебе не все, а лишь показное. Я виноват, Катя, по слушай меня...
Екатерина Ивановна удивленно посмотрела на, него.
— Что же там такого, что должно привести меня в ужас? Скажи мне,— с гордым выражением лица от ветила она.
Невельской пытался рассказатьо грубой и жесто кой жизни. Он невольно впадал в крайность, сгущая краски. Но рассказа не получилось и обычного вдох новения не было, а она — ангел и дитя — снисходитель но улыбалась, как мать, слушая наивную ложь ре бенка.
—Но ты живешь среди тех людей?
—Да, да! Но это я... Я рос в корпусе, я привык к флоту и нравам флота. Меня еще в первом классе били и объезжали старшеклассники. У нас господство вали очень грубые, жестокие нравы, мы редко кому говорим об этом.
Она выслушала о нравах корпуса и флота и немно
403
го задумалась. Было неприятно, но и пробуждался ин терес. Ведь «он» там был...
А он желал бы оградить ее от грязи жизни, чтобы она была всегда такой же чистой, такой же юной, с чистыми мыслями и мечтами, чтобы она никогда не знала о другой стороне жизни, с правом насилия и матерщиной. Представить ее там, в той обстановке, ка залось ему кощунством.
—Я прошу тебя, верь мне. Она подняла голову.
—Я еду, Геннадий! Это решено. На этот раз я не послушаюсь тебя. В какую бы среду я ни попала, все люди будут мне дороги, если ты с ними. Я готова на все! — сказала она.
Он подумал, какое чувство будет возбуждать эта прекрасная женщина в толпе голодных могучих лю
дей и как знать, какая будет его и ее судьба среди них. Мало ли что может быть! Теперь в голову лезло разное: бунт матросов, каторжных, нападение пира тов...
— Это решено, милый! — вдруг расхохоталась она, чуть трогая его за щеки, как маленького.— Это уже решено, и я не отступлюсь от своего. Где ты, там и я! Твои дикари и грубияны неужели они не поймут ме ня?.. Хорошенькая, черт возьми, женушка у этого Не вельского! —избоченясь и как бы играя комическую роль, воскликнула она. — Они будут добрей, переста нут ругаться, они пос-чи-та-ют-ся с тем, что среди них явилась жена их капитана... Они причешутся и помо ются! Геннадий Иванович! — вдруг со страстью воск ликнула она. — Как я тебя хочу видеть на корабле! Доставь мне такую радость! И, боже, как я тебя люб лю! Я никуда не уйду от тебя, не гони меня... Ты зна ешь,— сказала она серьезно,— когда мы с сестрой еха ли по тракту и впервые увидели огромные толпы ка торжных, я была в ужасе... Но я заставила себя по дойти к ним, хотя мне было страшно. С каким выра жением смотрели они на меня! Ах, Геннадий Ивано вич... И с тех пор, где бы я их ни встречала, никто из них не сделал мне ничего плохого.
Невельской присел на стул, пока она расхаживала по комнате. Он сидел прямо, смотрел пристально, по взору и положению фигуры нельзя было сказать, что он удручен. Кажется, в глубине души ему нравилось,
404