Она знала, что муж никогда не упрекнет ее.
Сначала у Кати болели только ноги и спина. Но за последние дни появились острые боли в животе. «Это от непривычки,— полагала она,— надо терпеть!» Она бледнела, худела, но улыбалась.
Муж тревожился. Начались отроги последнего хребта, приходилось переходить горные потоки.
В душе Кате ужасно нравилось, что муж такой ге рой, а так тревожится за нее, так пугается каждого признака ее страданий и озабоченно расспрашивает, когда что-нибудь замечает. Он очень чуток и видит все.
Она успокаивала его и переносила боль, чувствуя, что это все ради него. Лишь сон успокаивал ее. Она каждый вечер ждала, что наутро уже привыкнет и бо ли прекратятся и она встанет такая же здоровая, ка кой была всегда. И на самом деле она вставала бод рая и веселая. Но стоило пуститься в путь, как тело начинало ныть, настроение падало, начинались боли в животе... Она терпела, ждала остановки на обед, ло жилась в гамак, а потом ждала ночлега и опять на деялась, что утром встанет здоровая...
«Зачем я ее взял? — упрекал себя Невельской. Ког да-то он сам говорил ей, что не надо поддаваться ус талости, а теперь сетовал на себя за это. Его советы оборачивались против него самого. А она так упрямо следовала его советам.— Что я наделал! Если бы я знал, я бы никогда не говорил ей ничего подобного».
В полдень на остановке Екатерина Ивановна подъ ехала и подняла сетку. По ее потному, посеревшему лицу видно было, что ей очень плохо. Она положила обе руки ему на плечи и, сделав усилие, стала сле зать.
—Что с тобой?
—Я должна закалиться и привыкнуть, не бойся за меня... Я знаю, Екатерина Николаевна мне говорила, надо перетерпеть... Видишь,— улыбнулась она, вставая на ноги,— я совсем не разбита, как тебе кажется, не думай так обо мне.
«Лучше бы ты жила в Иркутске»,— думал Невель ской.
Ее взор, казалось, спрашивал: «Ты боишься, что я буду в тягость экспедиции?»
— Мне гораздо лучше! — сказала Екатерина Ива новна, идя к палатке, и вдруг обернувшись, словно до
410
гадываясь о его мыслях, взглянула настороженно.— Поверь, тебе только кажется, что мне так тяжело! Не много ломает ноги...
«Нет, она совсем разбита»,— думал тем временем Геннадий. Он больше не верил се словам.
Разбили палатку. Дуняша — служанка Кати — «смешная индюшка», как в шутку называла ее моло дая госпожа, с тех пор как в пути она надела мужское платье,— опять сказала Геннадию Ивановичу, что к ба рыне нельзя, а сама ушла в палатку. Они там долго пробыли одни. За Геннадием Ивановичем прислали, когда Катя легла. Видно, ей стало полегче.
— Сядь рядом,— попросила. — Расскажи мне чтонибудь. Я завтра, наверное, буду совсем здорова... Я не могу сказать тебе... Ну, словом, у меня сегодня бо лит живот...
Он стал рассказывать ей про Крым, Севастополь и Турцию.
Она любила слушать его рассказы о путешествиях. Разные истории, в которых поминались корабли, гиля ки, турки, описи и матросы, наполняли ее чувства чемто большим, необыкновенным...
Чуть свет во мгле замерцали фонари. Невельской вышел из палатки. Началась укладка, вьюченье. Зав трак уже был приготовлен.
И вот все снова уселись верхами. Катя немного за держалась в палатке.
—Сегодня поезжай в гамаке, прошу тебя,— сказал муж, когда она вышла.
Она улыбнулась:
—Да, я сегодня поеду в гамаке.
А взор ее ликовалвидя, еготревогу, и он, не пони мая, чему она радуется, тоже обрадовался, решив, что ей полегчало.
К тому же он надеялся, что еслиона не будет сегодня ехать в седле, то ей в самом деле станет легче.
Она взяла роман Эжена Сю, опустилась в гамак и засмеялась от удовольствия. Тут было удобно... Нака нуне прошли самый трудный участок через хребет. Ви ды — чудо. Нынче опять лес и болото.
А Невельской уселся в ее похожее на кресло сед ло, которое ставилось боком на лошадь, и, свесив но ги на одну сторону, снова обдумывал свои планы, как он возьмет в экспедицию кузнеца с «Байкала». Это
411
прекрасный кузнец! Они вдвоем с ним работали в куз нице у гавайского короля! В памяти являлись лица матросов, знакомых казаков.
Теперь у капитана было высочайшее повеление за нять Амур и бумага от губернатора, разрешающая брать в любом порту с любого корабля любого чело века в свою экспедицию. Теперь уж ему не мерещи лось по ночам, как под грозный бой барабанов с него перед строем срывают эполеты. На душе у Геннадия спокойней... И кажется ему, что Кате в самом деле лучше. «Слава богу!» — думал он.
К полудню Геннадий Иванович устал. Он почти не спал эту ночь.
— Ложись в гамак, я отдохнула и чувствую себя значительно лучше,—сказала Катя по-французски,— а ты поспи. Ведь ты не спал всю ночь.
Она села в седло, а он, счастливо улыбаясь, залез в гамак.
«Да, я мнителен,— думал Невельской, засыпая.— Мне все кажется, что ей очень тяжело, но она окрепла и прекрасно сносит все, какая умница и молодец!»
Он спал долго и, проснувшись, подумал: «Какое счастье, что она со мной... Какое это счастье — прос нуться и увидеть любимого человека, знать, что ты лю бишь и сам любим!»
А кругом болота, у самого носа грязные хвосты и крупы лошадей, забрызганных грязью. Гнилой лес, трава.
Когда-то Геннадий мечтал о морских путешествиях, о перестрелках с пиратами, абордажах, сожжении не приятельских кораблей. А теперь он понимает, что для того, чтобы получить настоящий широкий выход к мо рю, нельзя сторониться ни болот, ни грязных конских хвостов, ни вьюков; надо уметь командовать якутами и казаками так же хорошо, как матросами.
Он подумал, что в книжку надо еще записать о кирпичах. Он занимался теперь лошадьми, грузами, фуражом, кирпичами, и ко всему этому явился инте рес.
Кто-то догонял его, хлюпая копытами по болоту. На гнедой длиннохвостой кобыле вскачь неслась Дуняша. Ее волосы растрепались. Она сидит в седле по-мужски. Покрасневшее лицо ее полуприкрыто белым платком, закрывающим щеки и уши.
412
— Барин, Катерине Ивановне плохо. Скорей! — крикнула она и на скаку завернула коня, как лихой на ездник.
Невельской выпрыгнул из гамака и кинулся к же не. Якуты придерживали ее.
Караван встал.
—Сними меня,— чуть слышно сказала Катя. Он стал помогать ей.
—Милый мой... Мне страшно больно...— И она, кладя ему голову на плечо, горько расплакалась.
Катя не могла шевельнуть ногами, свести их вмес те. Тело ее — сплошной синяк. Она не могла встать.
«Боже, что я с ней сделал!!!»
Невельской приказал сейчас же разбить палатку и разводить костер.
До Охотска было недалеко.
— Холдаков!—позвал он урядника. — Сегодня больше никуда не едем.
—Тут недалеко, Геннадий Иванович, на носилках донести можно,— возразил казак.
Когда Катю уложили в палатке, она взяла руку му жа и прижалась к ней лицом.
Он почувствовал, что она горит.
—У тебя сильный жар,— с тревогой сказал он.
Ее губы высохли и покрылись корками.
Вдруг она услышала, что он плачет. Он опустился перед ней на колени.
— Геннадий! — приподнялась она и порывисто об няла его.
Она была смущена и поражена, что ее муж умеет так горевать. Его слезы придали ей силы. Екатерине Ивановне казалось, что он нуждается в ее помощи, что без нее он несчастен.
Ей стало жаль его.
«Никогда, никогда ничего не удается мне так, как
яхочу!»—в горькой досаде думал он.
—Зачем я взял тебя!
—Я самахотела этого, —проговорила она, откиды
ваясь.
Ночью она бредила.
Утром Невельской приказал каравану идти впе ред. Он оставил при себе Авдотью, казака и двух яку тов с лошадьми, а в Охотск написал письмо, с просьбой немедленно выслать доктора.
413
В Охотске
Последние десять верст матросы, высланные из Охотска навстречу Невельским, несли Екатерину Ива новну на носилках. Поздно ночью переехали через озе ро на лодке. Слышно было, что, идя по глубокой галь ке, люди бухали в нее ногами. Впереди шел казак с фонарем.
Время от времени отчетливо слышался какой-то грохот.
—Что это шумит? — спросила Катя.
—Это кошка шумит,— ответил один из охотских матросов,— накат!
—Это шумит море,— сказал муж, шедший все вре мя рядом. — Рушится волна на берег... Вот слышишь, опять...
—Море... — слабо пролепетала она. Так вот оно, огромное, грозное, бескрайнее. Шторма нет, ветра нет, тихо, тепло, а такой грохот! — Как оно шумит! — ска зала Катя, прислушиваясь внимательно.
Оттого, что самого моря не было видно, а оно лишь угадывалось, его грохот казался еще грознее. Она впервые в жизни слышала шум настоящего моря. Она выросла в Петербурге и открытого моря не видела ни когда, как никогда не слыхала шума прибоя. Это по ходило на шум ветра в лесу. Это шумело «его» леген дарное море, о котором он так много рассказывал. Гро хот волн становился все отчетливее и грознее, и ей ка залось, что грохочет сам громадный океан, и все ве личие дел ее мужа и его мыслей становилось необы чайно понятно ей.
Этот шум прибоя возбудил в ней такой интерес, а с ним какие-то внутренние силы, которые исцеляют от всякого недуга.
Послышались голоса, из тьмы подошли люди с фо нарями, муж о чем-то заговорил.
Невельским была приготовлена квартира у священ ника. Бывший начальник порта Вонлярлярский сдал дела и уехал, а в Охотске всем распоряжался родной брат бывшего старшего лейтенанта «Байкала» — Павел Казакевич, приехавший сюда на службу. Он отправлял людей и грузы из Охотска на Камчатку. Жил он на холостую ногу.
Большой старый дом Вонлярлярского, где когда-то
414