—Но может быть, я возьму еще одно судно в Ая не. Тут нет никаких удобств. Я строил это судно для себя.
Как объяснить ему, что именно здесь ей хочется ид ти. Именно в этой маленькой каюте без всяких удобств, где он жил так долго. Тогда можно почувствовать, как он жил, что думал.
—Какой веселый наш-то! — говорили матросы на «Байкале», проводив капитана с женой.
—Вот он прошлый-то год дичал! — сказал Иван Подобин. — Как она ему голову-то вскрутила! А какая милая! Но вежливая, здоровается со всеми за ручку и расспрашивает.
—Попал Геннадий Иванович в штрафную! — смея лись матросы.
—У меня почти все готово,— говорил Невельской, возвратившись домой,— а бумаг нет. Я держу судно, до зарезу нужное в другом месте, Завойко проклянет ме ня. Он и так ненавидит меня. Я понимаю, что ему нуж ны суда.
Утром вошел вестовой.
—Геннадий Иванович, к вам курьер...
—Слава богу! — просветлел Невельской. — Ангел мой, как я счастлив! — сказал он, целуя жену. — Я иду!
Первый офицер
— Мичман Бошняк, честь имею явиться! — предста вился стройный и рослый, совсем юный офицер с лицом, забрызганным грязью, пыльный и, видимо, порядком измученный.
Ему не более двадцати лет. Он гнал всю дорогу сло мя голову, стараясь как можно быстрей доставить бу маги капитану Невельскому, о котором много наслы
шался.
Бошняк, как и многие другие офицеры, приходил в Петербург в гостиницу «Бокэн», но не застал там Не вельского. Его родственники — костромичи, земляки от крывателя Амура. Через родственников Геннадия Ива новича они пытались хлопотать за юного Николая, но капитан уже уехал. Бошняк добился посылки его курье ром в Охотск.
— Не ваш ли батюшка Константин Карлович? — спросил Невельской.
420
—Да, это мой батюшка! — сильно покраснев, отве тил Бошняк.
—Так я очень рад земляку, очень рад, — крепко по жимая сильную руку офицера, сказал капитан. — Давно знаю вашего батюшку! Как он поживает? Садитесь, по жалуйста, Николай Константинович.
Невельской тут же вскрыл и просмотрел бумаги. На этот раз все было благополучно и прислали их почти вовремя.
—Как же вы доехали, Николай Константинович?
Невельской очень рад был, что бумаги прибыли и что доставил их такой славный малый, сын хороших зна комых.
На щеках юноши снова вспыхнул густой румянец. Его черные брови взлетели вверх, а синие глаза метну ли воинственные огни.
Он с чувством говорил про дорогу через Сибирь, ноздри его раздувались, когда он описывал, какие по токи набухали в горах во время дождей и как он пере плывал их с опасностью для жизни. Все лицо его ожило. Столько душевного огня, возможно, совсем не надо бы ло вкладывать в рассказ о таких простых событиях. Но мичмана все вдохновляло, все казалось необыкновен ным: Сибирь, скачка верхом, расстояния, трудности пе реезда. Душа его ликовала, что он исполнил все хоро шо и прибыл вовремя и что перенес стремительное пу тешествие от Якутска. Он, кажется, считал это подви гом.
Невельской понимал его прекрасно, он сам еще кое в чем не отвык от такого удальства, но именно это и понравилось ему в Бошняке. Он слушал мичмана, улы баясь, как бы видя самого себя.
А Бошняк думал: «Я счастлив, что вижу самого Не вельского».
Он продолжал рассказыватьпро ужасные затрудне ния в пути, про бурю в горах, ломавшую столетние де ревья, когда в комнату вошла Екатерина Ивановна.
Бошняк знал, что капитан приехал в Охотск с женой, но он не интересовался подробностями, как многие молодые люди, погруженные в самих себя и в свои ощу щения, в свои воображаемые страдания и подвиги.
И вдруг он увидел перед собой спокойное, юное ли цо, немного возбужденный взор, чуть выпуклый белый благородный лоб, золотистые локоны. Она в голубом
421
платье, в котором какая-то смесь, непонятная для моло дого мичмана, не то это что-то вроде утреннего капота, не то что-то похожее на вечерний туалет, но для вечер него, кажется, слишком светло.
Бошняк сильно смутился.
Капитан представил его земляком и сыном добрых знакомых.
Мичман готов был сквозь землю провалиться, опаса ясь, что жена капитана слыхала, что он тут говорил. Ему только сейчас пришло в голову, что ведь она сама про ехала этими дорогами, и ему стало стыдно своего хвас товства.
А она с кротким и нежным взглядом, как в насмешку, спросила про дорогу.
Бошняк стал сам не свой — менять мнение о дороге было поздно и неловко, уверять, что она тягостна,— того глупей.
Екатерина Ивановна, видя его замешательство, ска зала, что по приезде в Охотск она несколько дней не могла подняться с постели.
За обедом Невельской расспрашивал Бошняка о Пе тербурге и Николае Николаевиче, Екатерина Иванов на — о Екатерине Николаевне и очень сожалела, что мичман не задержался в Иркутске и не привез оттуда никаких новостей.
Потом Невельской стал рассказывать прошлогоднюю экспедицию, хотя Екатерина Ивановна слыхала это мно го раз, но была очень внимательна, так как муж сегод ня был в ударе и говорил все по-новому, рисуя особен но яркие картины, а ее очень интересовало, какое впе чатление производит все на мичмана.
После обеда офицеры отправились в порт, где закан чивались последние приготовления к отплытию. Невель ской, желая, чтобы Бошняк взглянул на Охотское мо ре, пошел дальним путем и поднялся со своим гостем на гребень косы. Время от времени на берег накатывал огромный вал и с глухим гулом рушился в гальку.
Бошняк с наслаждением подставил лицо свежему ветру. Ему захотелось как-то выразить охватившее его чувство, признаться в чем-то сокровенном. Он был в вос торге от того, что стоял на берегу Тихого океана, ря дом со знаменитым капитаном.
— Вы любите Лермонтова? — вдруг с жаром спро сил он.
422
— Очень люблю! — ответил Невельской, понимая состояние собеседника, попыхивая трубкой и улыбаясь.
Рядом с этим юнцом он чувствовал себя солидным, пожилым человеком.
— Да, это прекрасно! — сказал Бошняк.— Я люблю его стихи безмерно.— И он подумал — как хорошо, что Невельской тоже любит Лермонтова.
«Играют волны, ветер свищет,— вспомнил он,— увы...» Еще более сильное чувство охватило его. Ему хо телось заплакать от радости и восторга и еще от чегото, похожего на тайное горе. Еще он вспомнил:
На севере диком стоит одиноко На голой вершине сосна...
Ему казалось, что он сейчас как северная сосна на каменном побережье Охотского моря, бесплодно мечтаю щая о пальме знойного юга.
Они пошли по гальке, направляясь к бухте — боль шому ковшу, выкопанному лопатами каторжников в те чение многих лет, посреди кошки. «Байкал» стоял у стенки ковша.
Невельской остановился, взяв Бошняка за пуговицу и держа ее крепко, долго еще говорил про экспедицию.
На корабле Бошняк присутствовал при разговорах капитана с матросами и заметил, что Невельского здесь очень любят.
Он узнал, что Невельской сам набирал этот экипаж. Бошняк, несмотря на молодость, имел опыт, он видел, как разумно загружается судно и в каком все замеча тельном порядке.
«Ах, если бы у нас в России было больше гласности! Если бы можно было опубликовать в газетах о подви гах Невельского, об этой необыкновенной подготовке к экспедиции! Как бы тогда вся Россия завидовала мне, впервые услыхавшему все это здесь, на палубе «Бай кала», от самого Невельского, да еще где — на край нем востоке, в Охотске. Но в России это невозможно...
Я бежал из России»,— с пылом размышлял он.
Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ, И вы, мундиры голубые...
Хотя в роду Бошняков были люди, служившие и в жандармерии и в 3-м отделении, но Николай Констан тинович любил эти стихи, и вид жандармского мундира всегда вызывал в нем нехорошие чувства.
423
«Да, у нас всюду тайны! Какой позор, какая узость понятий! Тогда как «это» должно быть тайной».
Он твердо решил теперь, после того как все увидел и услышал, поговорить с капитаном Невельским. Еще до самого сегодняшнего дня он колебался.
Когда офицеры пришли домой, Геннадий Иванович сказал жене:
— Катя! Николай Константинович поступает в нашу экспедицию. Я беру его, и он идет с нами на «Байкале». Прошу любить и жаловать первого из офицеров, от правляющегося со мной добровольно в экспедицию.
Это намерение Бошняка сразу расположило к нему обоих супругов. Остаток вечера провели в дружеских разговорах, как в своей семье. Екатерина Ивановна за метила, что Бошняк раза два смутился, когда речь за ходила об иркутских ссыльных, пострадавших за де кабрьское восстание.
После ужина мичман отправился на отведенную ему квартиру. Он не обратил внимания на бедную обстанов ку. Он думал о Невельском и его жене.
Бошняку все еще было стыдно. Смольнянка совер шила такое же путешествие, но не придает ему никакого значения. Она едет с мужем! Какой героизм! Ка кой необычайный человек! И какие глаза! Какая чисто та взора, ясность мысли, женственность, благородство...
Образы женщин, которых он желал презирать по добно Печорину, исчезли из его головы и разлетелись в пух и прах. Его байроническое настроение и любовь к Печорину получили первый и сильный удар. И где? В Охотске! Он чувствовал, что тут все не так, как в сто лицах, все наоборот, что это Екатерина Ивановна мо жет презирать его, а не он ее.
Не презирать ее, а удивляться, молиться на нее я должен. Откуда, как, почему явилась она здесь, в Охот ске? Любовь! Любовь ее ведет на подвиг. Она идет ту да, а я считаю подвигом свою поездку в Охотск... Я, кажется, счастлив тем, что она будет рядом, что она хоть изредка посмотрит на меня.
На миг подумал он, что мог бы вернуться в Петер бург. Уж там он выказал бы все свое разочарование и презрение, сравнив суетный свет с подвигами героев на Востоке. Он, кажется, и ехал в Сибирь ради того, чтобы потом показать «свету», как устал и как всем пренебрег, хотя бы по службе в это время приходилось
424