лесных местах тем же, чем он был на родине, то есть хлебопашцем, и по всему вероятию ударится в мелкий торговый промысел, тем более, что в местах родины он получил к тому большую повадку. Несомненно полез ный и находчивый там, где залегли по Амуру степные пространства, на которые его не выселили, степняк в этом отношении составляет решительный контраст с переселенцами из Вятской губернии. Вятский, как из вестно, с раннего детства и до гробовой доски имеет дело с топором и лесом. Значительно развивающееся население в этой, одной из многолюдных и населенных губерний России, беспрестанно раздробляется на вы селки. Для этих выселков вырезает он в тамошних пер возданных лесах большие площади, жжет их, вырубает пни, вырывает корни с изумительной скоростью, по стоянством и сноровкою. Дело это столько же сподруч ное и легкое для него, сколько для степняка уменье обращаться с косой и плугом. Где же тут сходство? Где же тут право на совместное водворение и тех и других? А между тем на Амуре при водворении пере селенцев великорусских губерний произведена была следующая странная, непонятная операция. Переселен цы вятские — мастера строить дома и охотники рубить нови, поселены в готовых домах города Мариинска, откуда, как известно, выведен был линейный батальон в Николаевск. Мариинские дома, выстроенные теми же солдатами для себя, были обстроены необходимыми службами и обставлены кое-какими огородами, на при готовление которых также потрачено было немало уси лий и трудов. Солдаты со стесненным сердцем, жены их с горькими слезами оставили за бесценок свою соб ственность, доставшуюся потом далеко не в те руки, в какие бы следовало. Между тем переселенцы из степных губерний заняли кое-как и наскоро слаженные дома, готовые только на меньшую половину, переселенцы, ко торые на родине привыкли жить исключительно только в землянках и хатах. И вот Амур — по поговорке «кому мать, кому — мачеха» — не умел удовлетворить ни тем, ни другим из переселенцев великой России.
Но возвращаемся снова к нашим личным воспоми наниям.
Стоя на высокой горе, по которой разбросано селе ние Хабаровка, и видя перед собою, по ту сторону Амура, бесконечную равнину, богатую травою степь, ле
455
жащую во всей своей неприкосновенности, мы снова вспомнили о несчастных русских степняках, недавно нами оставленных, и снова пожалели об их участи еще с большим участием и сожалением. Ради чего (дума лось нам) пустеют роскошные места амурских степей? Ради чего так пунктуально держались бог весть когда составленного назначения и, имея в виду одну малозна чительную сторону, опустили из виду другую, весьма важную? Сколько бы скота развели на этих неогляд ных равнинах умелые и досужие малороссы! Сколько бы любви и старания приложили они здесь на знакомой почве, которая только тем отличается от родной и по кинутой ими, что эта — новая, девственная почва, бла годарная и обеспечивающая таким легким и таким близким успехом! Приладили бы они здесь такие же землянки и жили бы тут же счастливо и домовито, как не удалось им жить на родине и как хотелось бы им пожить на чужбине. Насилованные в своих пожелани ях, они, может быть круто обращенные в иную, вовсе не знакомую житейскую обстановку, растеряются и из ноют в нужде, как уже и случились подобные несчастия в той же Восточной Сибири (например, на так назы ваемом аякском тракте). Грустно, безысходно грустно стало нам за несчастных переселенцев, и воображение наше рисовало иные подробности, не менее безутеш ные, не менее обидные.
Едет (думалось нам) чиновник по казенному наря ду осматривать и назначать места, удобные для стан ции. Едет этот чиновник и думает: «Пространство дали большое; я один: всего не сделаешь, всего не осмот ришь, да и кто может знать, какие места тут лучше, какие хуже. С гольдами говорить не умею, стало быть, и спросить некого. Стану назначать для станций места там, где живут эти гольды, лишь бы только по прибли зительному расчету около тридцати верст вышло». И ставил этот чиновник столб: быть делу так. Пусть же строят тут избу: станок будет. Для станка особенных условий не требуется. И вот через год за этим чинов ником едет другой чиновник, и тоже по казенному на ряду, но с более важным поручением. Ему приказано отыскать и назначить места, удобные для заселения и селений. Видит этот чиновник станки, видит гольдские деревни, из которых одни — большие, другие — ма ленькие; видит он все это и думает: «Гольдская дерев-
456
ня велика, стало быть, место хорошее; иначе бы не се лились тут гольды большой массой». И ставит тут, подле деревни этой, этот чиновник свой столб. Малень кие деревушки гольдов он проезжает мимо и думает; «Тут не стоит, тут и гольд неохотно селится, да и бу дущему русскому населению около небольшого числа гольдов меньше гарантий чем-нибудь поживиться на несчастный случай голодовки, чем, например, под боком у большой гольдской деревни». Думает этот чиновник таким образом — и ставит восьмой, ставит и девятый столб. Ставит этот чиновник этот девятый столб, глу боко врывает его в землю и глубоко веруя, что вернее врыть там столб, где уже прежний чиновник поставил станок и мимо станка этого уже не один раз проезжа ло начальство. «Будет ответственность, не будет, я по крайней мере сошлюсь на первого: пополам ответ».
И врывает чиновник новый столб, но забывает (а может быть, на тот раз и не знает), что на вкус и требования гольда плохая надежда. Гольд ищет места для жилища своего такого, которое, приходясь под горой, защищало бы его самого от ветра и метелей, а его юрту — от осеннего погрома. Места ему нужно столько, чтобы по строить зимник на горке и ледник ближе к воде, чтоб под руками были и невода и рыба. Хлеба гольды не се ют, сена не косят: ни лугов, ни полей им, стало быть, не надо: хлеб привезут к ним маньчжуры, а из домаш ней скотины они, кроме собак, никого не держат. Как бы то ни было, но близость гольдской деревни не все гда ручательство за хорошую почву поблизости. Слу жа двум господам, не угодишь ни тому, ни другому. И третий чиновник приедет посмотреть — так ли сделал второй — и ничего не увидит, ничего не узнает; места, наугад назначенные, так и останутся за переселенца ми, и сядут на эти места переселенцы и начнут с тоски да с горя кулаки грызть. Дело их, во всяком случае, проигранное, труднопоправимое и почти безвозвратное.
Рассердится крестьянин да и напишет в Россию к род ным и знакомым такую грамотку: «Пришли мы на Амур благополучно, а здесь нам худо; а собирается кто из наших соседних, сказывайте им: не ходили бы. В Сибири хорошо, а дома не в пример лучше. А мы жи вем и неведомо как жить доведется: ничего у нас нету,
457
а видно, на все власть божья, а мы тому, видно, не причинны, что блажь такая напала и ушли мы из дерев ни. От хворости пока бог бережет, а по сие число остаемся живы и здоровы; а впредь уповаем на бога».
— Взять бы нам мужиков-то своих перед уходом сюда всем—да хорошенько выпороть, чтобы дури этой на себя не пускали: право так! — говорили мне бабы, пришедшие с мужьями из Воронежской губернии. Му жья, стоявшие тут же, промолчали, крепко только поче савши сначала затылки, а потом — по сочувствию уже — и спины свои.
Как бы то ни было, но во всяком случае водворение государственных крестьян великороссийских губерний на этих амурских прибрежьях — по нашему крайнему разумению — произведено безрасчетно, неудачно и к то му же несчастливо. Не приняты были в расчет и сооб ражение опыты старых годов, не выполнены самые главные требования всех подобного рода операций. Са мый существенный недостаток, обусловивший естествен ным образом неудачу, состоял в том, что крестьянам отказано было в праве заблаговременно и предвари тельно отправить на места депутатов, которые, будучи выбраны обществом и знакомые с его требованиями, отвечали бы за выбор мест водворения. Высшее пра вительство никогда и никому из переселенцев в этом не отказывало.
Взаключение остается нам теперь еще один вопрос: кто же теперь придет на Амур из России?
Вжурнале министерства государственных имуществ,
вмартовской книжке нынешнего года на 127 страниц
смеси мы встречаем следующие замечания и правдивые строки: «В настоящую минуту мы отметим следующий факт, показывающий очень ясно, что новое положение переселенцев если не лучше, то никак не хуже преж него. Факт этот: большая готовность крестьян пересе ляться, и притом всего охотнее туда, куда же пересели лись их односельцы, или соседи, или вообще земляки. Что крестьяне переселяются охотно, это подтверждает ся, например, объявлением от Ставропольской палаты государственных имуществ. То же доказывают и не редкие дела «о крестьянах, самовольно перешедших из одной губернии в другую», вызвавшие в прошлом году
458
особый циркуляр.1 Что крестьяне охотно стремятся именно туда, куда уже переселились их земляки, то в подтверждение этого помимо множества других доказа тельств приводим следующий свежий факт: в прош лом 1860 году из Полтавской губернии, по вызову пра вительства, переселилось в Крым 246 семей; в послед нее же время, из той же губернии и почти из тех же уездов, изъявило желание переселиться до 850 се мейств, то есть много более, чем в прошлом году и чем предполагалось». Автор этой статьи говорит да лее: «Крестьяне прежде подачи просьб о переселении обыкновенно посылают от себя выборных, чтобы ос мотреть места предполагаемого переселения и навести под рукою нужные справки. Ввиду такой готовности переселяться о понудительном переселении, говоря вообще, не может быть и речи. Местным властям при ходится не понуждать, а разве регулировать эту рез вость к переселению, сообразуясь с размером сумм, от пускаемых ежегодно на переселения». В конце статьи своей автор задает вопрос: «Действительно ли русский крестьянин так крепко привязан к своему пепелищу — к месту, где покоится прах его отцов и дедов, как в этом уверяют нас многие? Привязанность простого русского человека к своей семье не подлежит сомнению, но при вязанность к месту — дело спорное. Если взглянуть по глубже, то, быть может, окажется, что не только кре стьяне, но и все русские причастны слабости или добро детели — перекочевывать при удобном случае из одного места в другое. Мы с малолетства прислушивались к пословице: «рыба ищет где глубже, а человек где луч ше». У малоросса есть и другая поговорка: «хоть гирше, абы иньше». Вообще Журнал мин. госуд. имущ. остановился на той мысли, что мы не умеем ценить до стойно русского человека как колониста. «Впрочем, еще недавно (говорит он) один из известнейших наших по- литико-экономов уже сказал: «Русский крестьянин — колонист по преимуществу».
Во всяком случае в настоящее время, когда опусте лые местности Закавказья и Крыма зовут настоятель но и ждут нетерпеливо новых хозяев из переселенцев.
1В циркуляре сказано: «Из дел министерства видно, что го сударственные крестьяне совершали, в весьма значительном количе
стве, по недостатку земли, самовольное переселение во многозе мельные губернии».
459