Материал: Mescheryakov_A_N_Drevnyaya_Yaponia_1417_kultura_i_text
мифологического аппарата синтоизма, служившего в данном случае операциональным средством, а не целью).
Если к прошлому близкому применимы этические критерии конфуцианства и буддизма (мотивировки поступков, свойства натуры персонажей хроник, с особой полнотой выявленные в «Ни-хон коки»), позволяющие судить о критическо-этическом элементе в содержании недавней истории, то прошлое далекое интерпретируется только с помощью «объективных» генеалогических критериев (первопредок, предок, непосредственный предок), исключающих возможность этического, т. е. альтернативного, подхода. Введу объективности применяемого критерия генеалогический код оказался чрезвычайно устойчивым к внешним помехам и до сих пор определяет многие стороны социальной жизни японцев.
Среди появившихся «исторических» сочинений наибольшим охватом прошлого отличаются генеалогические списки «Синсэн сёдзироку» («Вновь составленные родовые записи», 815 г., издание текста см. [Синсэн, 1962]). Списки «Синсэн сёдзироку» явились во многом реакцией на составление других, запрещенных к распространению генеалогических списков — «Вакан сорэки-тэй фудзу» («Родословные всех японских и иноземных правителей», текст не сохранился), согласно которым иммигрантские роды из Китая и Кореи возводили свое происхождение к Амэ-но минака нуси-но микото — одному из божеств синтоистского пан теона (Нихон коки, Дайдо, 4—2—5, 809 г.), пытаясь интегрироваться в замкнутую родовую структуру японской аристократии.
Составители «Синсэн сёдзироку» так описывают в предисловии сложившуюся ситуацию: «Во время эры Сёхо (749—757} время от времени издавались указы, позволявшие принимать [фамилии] согласно их желаниям. Так получилось, что их фамилии стали записываться теми же иероглифами, что и старые [японские] фамилии; фамилии переселенцев и японцев различать стало трудно, низкие стали утверждать, что принадлежат к потомкам аристократов, а переселенцы из Кореи утверждают, что произошли от японских божеств».
38
Являясь преемниками культурно более зрелой континентальной традиции, потомки иммигрантов играли чрезвычайно активную роль в процессе оформления японской государственности, создании исторической традиции в том числе. Так, из четверых составителей первой половины «Секу нихонги» двое являлись потомками переселенцев из Пэкче, а один был женат на дочери, взятой им из правящего дома этого корейского королевства [Сакамото, 1970, с. 184]. На сложившуюся структуру родо-пле-менной аристократии достаточно интенсивное давление оказывали и местные роды незнатного происхождения (об источниках социальной напряженности в Японии VIII в. см., в частности, [Миллер, 1974; Кили, 1969]).
Для того чтобы привести реалии общественной жизни в соответствие мифологическо-генеалогической структуре, постоянно подвергавшейся информационному искажению, представители родо-племенной аристократии прибегли к составлению генеалогических списков «Синсэн сёдзироку». Побудительным мотивом к составлению списков послужили, таким образом, прагма-тическо-политические потребности, реализовавшиеся в сочинении, по своему существу глубоко полемическом, в котором впервые с такой определенностью были вербализованы категории, свойственные пониманию истории как процесса генеалогического (работа по составлению списков, как утверждает предисловие, началась в 60-х годах VIII в,, но осталась тогда неоконченной).
В списки «Синсэн сёдзироку» было внесено 1182 рода, которые можно считать основой правящего класса Японии того времени. Согласно главному, собственно генеалогическому корпусу памятника, высшая социальная страта обладала следующей структурой: 1. потомки императоров; 2. потомки небесных божеств (т. е. божества космогонического цикла, родившиеся и действовавшие на .небе); 3. потомки внуков небесных божеств (родившиеся на небе, действовавшие и на небе, и на земле); 4. потомки земных божеств (родившиеся и действовавшие на земле); 5. потомки корейских и китайских иммигрантов (подробнее см. [Мещеряков, 1987, с. 46—51]).
Поскольку прародительница правящего рода Аматэрасу относится по
своим характеристикам к «внукам небесных божеств», то приоритетное положение ее потомков следует признать «антиисторичным» и нарушающим абсолютность хронологического критерия оценки, согласно которому значимость божества (а следовательно, и его потомков) тем выше, чем раньше оно было рождено, что свидетельствует о сравнительно позднем включении Аматэрасу в синтоистский пантеон. С другой стороны, предисловие к «Синсэн сёдзироку» сохраняет приоритетность хронологического критерия при выделении генеалогических категорий согласно последовательности включения их в «исторический» процесс («божества», «императоры», «иммигранты»).
Письменное свидетельство выступает в «Синсэн сёдзироку»
39
как гарант социального порядка. Именно письменные свидетельства дают возможность составителям списков установить «истинное» происхождение того или иного рода. Именно отсутствие таковых делает социальные переборки проницаемыми, когда происходит смешение социальных групп и цивилизованная диф-ференцированность сословий сменяется нерасчлененным социумом варварства. Так случилось в правление Когёку (642— 645), когда генеалогические записи были уничтожены пожаром и «молодые и слабые не могли сказать, кто были их предки, а коварные и сильные умножали необоснованные требования». И только при Тэндзи (668—671) записи были восстановлены и с тех пор обновлялись регулярно.
Таким образом, в начале IX в. действенным средством осмысления социальных отношений оставался миф и вытекавшая из него система сакральной генеалогии: несоответствие действительности мифу
осознавалось как упадок. Рубеж VIII—IX вв. можно определить как время повторной актуализации мифа в функции регулятора социальных отношений. Стремление родо-племенной аристократии обезопасить себя от давления служилой знати приводило к еще большему усилению и консервации культа предков в ее среде, ибо только культ предков мог гарантировать наследственные привилегии. Именно на VIII в., когда буддизму с его развитой системой этических подходов удалось до некоторой степени потеснить синтоизм из сферы государственной идеологии, падает едва ли не единственная в истории Японии попытка свержения правящей династии, предпринятая монахом Доке (подробнее см. [Бендер, 1979; Мещеряков, 1988, с. 75—98]). Усиление культа предков находит свое выражение, в частности, в том, что памятники этого времени имеют тенденцию указывать не на первопредков рода, как то было раньше, а на предков первопредков [Абэ, 1956, с. 126—127].
Подобное «национальное возрождение» в придворной жизни не только привело к «очищению» традиционной структуры родо-племенной аристократии от чуждых ей элементов, но и оказало в перспективе глубокое и всестороннее влияние на всю культуру, включая письменную, в смысле ее японизации. Хроника «Секу нихонги» оказалась последней, в процессе составления которой переселенцы играли значительную роль. При составлении последующих хроник преобладающее влияние имели представители японского рода Фудзивара.
Как явствует из предисловия к «Синсэн сёдзироку», составителям генеалогических списков пришлось проделать немалую работу по сопоставлению имевшихся письменных свидетельств, содержащих генеалогическую информацию. К ним относятся как официальные хроники, так и предания отдельных домов. Из источников второго рода мы располагаем по меньшей мере двумя— «Когосюи» («Дополнения к древним историям», 807 г.) и «Такахасиудзи буми» («Записи рода Такахаси», конец VIII в.).
«Когосюи» представляет собой родовую хронику потомствен-
40
ных жрецов Имибэ, составленную Имибэ Хиронари, пытавшимся обосновать несправедливость сложившегося положения, при котором род Имибэ оказался оттесненным на второй план другим жреческим родом — Накатоми (см. [Като и Хосино, 1926]).
К этому времени распространение письменности в придворной жизни достигло такого размаха, что обращение к ней как к средству верификации стало, вероятно, делом вполне обычным. Хотя докладная записка Хиронари имеет своим адресом императора, чрезвычайно важно, что инициатором порождения текста выступает в данном случае уже не государство.
И еще одно обстоятельство, позволяющее говорить о новом этапе в развитии понимания исторического сочинения. Мы имеем в виду уровень вербализации мотивационных установок. Если рассмотренные ранее произведения летописной традиции ставили своей целью регистрацию фактов прошлого, чтобы они становились известны потомкам, то в сочинениях, подобных «Когосюи», исторический текст оказался резко сближен с современностью ввиду своей неприкрытой полемичности.
Хотя Хиронари и прибег к письменности как средству передачи хранимых родом мифов и преданий, с помощью которых утверждается освященная традицией роль рода в совершении синтоистского ритуала, отношение его к письменности следует определить как весьма осторожное. Хиронари считает, что именно появление письменности сделало возможными многочисленные исправления в текстах мифов и преданий, которые ранее передавались изустно без изъятия.
Субъективная убежденность в полной сохранности информации, как показывают этнографические исследования, свойственна носителям устной традиции трансляции текста. Письменность же предоставляет совершенно новые возможности не только для хранения и распространения информации, но и для оперирования с ней (добавления, изъятия, т. е. парафраз в широком смысле), что может ощущаться как утеря традиции.
Подобное противоречивое отношение к письменности возникает лишь в культуре (в данном случае — субкультуре), изначально ориентированной