на устную передачу традиции. В то же время японская буддийская субкультура, сформировавшаяся на основе готового письменного канона, испытывает недоверие по отношению к надежности устного канала передачи информации. Так, монах Кёкай писал на рубеже VIII—IX вв. в предисловии к первому свитку «Нихон рейки»: «Рассказы людей сбивчивы, и многое забывается» (текст см. [Нихон рейки, 1967]; частичный перевод [Мещеряков, 1984]). Вторит ему и Тингэн, составитель сборника преданий о «Сутре лотоса» («Хокэкё гэн-ки», сер. XI в.), обосновывавший необходимость своего труда по сведению воедино преданий о «Сутре» тем, что «в исторических сочинениях найти их затруднительно, а в передаче людей они легко утрачиваются» (издание текста см. [Хокэ гзнки, 1974], частичный перевод [Мещеряков, 1984]).
41
Хиронари жалуется не только на искажения, возникшие в результате распространения письменности, но и на неполноту официальной традиции, что и побудило его взяться за кисть, дабы избежать забвения той сакральной мифологической информации, которая сохранялась в преданиях рода Имибэ. Преподнеся их императору Хэйдзё, Хиронари рассчитывал на расширение аудитории преданий. Ценность текста заключается при этом не столько в возможности его ритуального воспроизведения и не в его самодостаточной сакральности (теряющейся в значительной степени ввиду смены канала трансляции с устного на письменный), сколько в предоставлении информации, на основании которой должно выноситься «справедливое» решение. Собственно говоря, так и произошло. Императорский указ, основываясь на записях «Нихон секи» о роли Имибэ в мифологическом эпизоде, повествующем о сокрытии Аматэрасу в небесной пещере, и соответствующем законе об установлении ритуала, подтвердили наследственные права Имибэ [Нихон коки, Дайдо, 1—8—10, 807 г.].
Докладная записка Хиронари послужила, таким образом, причиной для изысканий в письменно зафиксированной версии истории, уже санкционированной ранее государством.
Свидетельство письменных документов сделалось к IX в. необходимым
компонентом социальной жизни. В первую очередь обращалось к ним государство. Того же оно требовало и от своих подданных. Грамотность к тому времени охватила чиновничество целиком, и даже самые незначительные чиновники прибегали к составлению докладных для обоснования своих жалоб и претензий.
Примером тому служит конфликт, возникший между мало влиятельными родами Такахаси и Адзуми и отраженный в докладной записке Такахаси — «Такахасиудзи буми» (текст и перевод см. [Миллс, 1954]), в которой обосновывается наследственное преимущественное право Такахаси на обслуживание императорского стола. Для выяснения обоснованности претензий пришлось обратиться к письменно зафиксированным историческим прецедентам, служившим, таким образом, гарантом обоснованности претензий. Так же как и в «Когосюи», противоборствующие стороны представляют собой не индивидуумов, а целые роды. «Юридическим лицом» считалась не личность, а коллектив.
Появление сочинений, подобных «Синсэн сёдзироку», «Когосюи», «Такахаоиудзи буми», свидетельствует о постепенном возврате к установкам, обеспечивающим стабильность традиционной социальной структуры, несколько поколебленной в VIII в., когда осуществлялось широкомасштабное заимствование континентальных (по преимуществу китайских) культурных образцов.
«Национальные хроники», находящиеся в русле китайской историографической традиции, перестают составляться в конце IX в. И хотя еще некоторое время продолжаются назначения
42
в ведомство, занимавшееся составлением хроник, новые хроники на свет не появлялись (упоминаемая в некоторых источниках «Новая национальная история» — «Синкокуси» — судя по всему, закончена так и не была [Сакамото, 1970, с. 331—338]).
После того как под руководством крупного государственного деятеля и выдающегося знатока китайской культуры Сугавара Митидзанэ (845—903
гг., подробнее о нем см. [Мещеряков, 1988, с. 147—164]) была составлена «Классифицированная национальная история» («Руйдзю кокуси», 892 г., из 200 свитков сохранилось 62), в которую вошли расположенные по рубрикам сообщения «Шести национальных хроник», создание санкционированных государством исторических сочинений прекращается. Историческое сознание приобретает иные формы.
Свод «Руйдзю кокуси» имеет немало прототипов в историо графической мысли Китая. Однако в рубрикации памятника наблюдается стремление составителей переосмыслить их применительно к местной культурно-исторической традиции. Так, первый по порядку раздел посвящен синтоистским божествам. Сведения же о будизме отнесены в конец памятника. Структуризация исторических сюжетов в значительной степени предопределена порядком их появления в повествовании «Нихон секи». Материал внутри рубрик также организован по хронологическому принципу, а основным временным модулем является правление императора.
Император считался «хозяином» времени. Такое понимание предполагало, что со смертью императора новая эра правления могла начинаться лишь со следующего после смерти года. Если вдруг переименование случалось в тот же год (так, как это произошло в 806 г.), то оно подвергалось хрониками осуждению [Сакамото, 1970, с. 233]. У каждого отрезка времени мог быть только один «хозяин». Показательно, что несколько позже, вместе с распространением эсхатологических представлений, наступление «конца времени» стало связываться с истечением правления сотого императора в большей мере, нежели с конкретным годом, исчисленным в соответствии с буддийской эсхатологической концепцией.
Если определить в целом значение, которое имело составление «Руйдзю кокуси» в процессе развития историографической мысли, то следует отметить, что текст уже окончательно перестал рассматриваться как нерасчленимое и самодовлеющее целое. Явное неудобство в пользовании достаточно обширным накопившимся материалом вызвало потребность в более свободном обращении с частями текста, их перегруппировке. Этот способ репрезентации может быть назван методом «ножниц и клея», при
котором тем не менее еще не допускались добавления к тексту или его парафраз.
Классифицируя и упорядочивая накопившийся материал, историографы действовали в общем для всей японской культуры направлении. В это время тенденция к систематизации (т. е.
43
созданию новых письменных текстов исключительно на основе известных элементов) отчетливо проявляется как в начавшемся создании иероглифических словарей, так и в активном составлении поэтических антологий, организованных по рубрикацион-ному принципу. Сочинения этого времени по медицине, прорицанию, буддийской философии также носят компилятивный характер.
Ко времени появления «Руйдзю кокуси» исторический жанр теряет свое значение. После полемики конца VIII—начала IX в., отраженной в «Синсэн сёдзироку», «Когосюи», «Такахасиудзи буми», структура высшего социального слоя утратила динамизм и на долгое время обрела стабильность. Поскольку же, как мы пытались показать, обращение к прошлому носило в значительной мере прагматически-полемический характер, то исчез и важнейший стимул к составлению новых сочинений. «Автобиография» государства была готова и не нуждалась в значитель ной коррекции. Хотя текущие записи, которые могли бы послужить материалом для будущих сочинений, продолжали вестись (записи государственных писцов, дневники сановников), они не сводились в государственные хроники или же книги, предназначенные для скольконибудь широкого распространения.
Вообще говоря, письменность в это, а также и в более раннее время выступает скорее в: качестве инструмента сохранения информации, нежели чем ее распространения в пространстве. Исторические хроники составлялись позже отражаемых в них событий, и информация, в них сообщающаяся, была рассчитана не на современников событий (потенциальных свидетелей), а на потомков. Адресат сочинений был всегда конкретен (определенное лицо, император, «будущие поколения»). Абстрактной аудитории, которой предназначается произведение, не
существует. В этом смысле ранняя письменность во многих случаях может быть уподоблена устной речи. Окончательное диетанцирование автора и читателя, который превращается в читателя абстрактного, наступает, вероятно, лишь вместе с широким распространением книгопечатания [Ромашко, 1985] (показательна реакция В. В. Розанова на совет Страхова представлять себе читателя во время сочинения: «Но сколько я ни усиливался представлять читателя, никогда не мог его вообразить»
[Розанов, 1913]).
Основная часть культуроформирующей активности придворных ныне обращается к сочинению поэзии и прозы, а не текстов исторических. Японские императоры издавали указы о составлении поэтических антологий, а не хроник. Сами придворные охотно сочиняли стихи и прозу, предметом изображения которых было не только 'прошлое, но и настоящее.
поэзия
«Кодзики» и «Нихон секи» являются первыми дошедшими до нас в полном объеме повествовательными памятниками японской словесности. Поскольку их содержание отражает жанрово малорасчлененное архаическое сознание, то они служат первыми по времени появления источниками по всем интересующим нас в этой книге проблемам, включая поэзию. В обоих мифологическо-летописных сводах содержится по нескольку десятков образцов ранней поэзии, которые позволяют до некоторой степени судить о том, какое место занимала она в раннеяпонской
культуре.
Уже само слово, обозначающее стихотворное произведение («ута» — «песня»), указывает на словесно-мелодическую синкре-тичность японской поэзии (подробнее см. [Мурао, 1962, с. 64— 82; Ермакова, 1988]). Явление это, разумеется, отнюдь не уникально (Данте говорил, что «всякое наше стихотворение есть песня»). Уникальность — в том механизме передачи культурной информации, который обеспечивал ее весьма полное сохранение (традиция песенного исполнения поэзии