средневековыми мастерами. «Ремеслом» же чиновников являются навыки обращения с письменной информацией.
В сферах же с устной традицией передачи информации текст может адекватно функционировать, лишь будучи передаваем через привычный канал трансляции. Придворная поэзия наследует эту традицию — осмысляя ее, однако, как факт эстетический. Стихотворение считалось сложенным лишь после его оглашения, а самого поэта называли «ёмибито» — «человек, декламирующий», «декламатор».
Ограниченные в пространстве и социуме хэйанские аристократы жили во многом как фольклорный коллектив. И поэтический текст, несмотря на его авторскую атрибуцию, ориентирован на бесконечное воспроизведение, не выходящее за рамки канона. То же самое происходит и в «настоящей» фольклорной среде: любой из его участников способен породить только канонический текст. Разумеется, аристократию можно квалифицировать лишь как псевдофольклорный коллектив, потому что безусловно существовавшие потребности индивидуального творчества должны были найти свое художественное воплощение. Так и произошло. Но не столько в поэзии, сколько в прозе.
В организации поэтических турниров большая роль принадлежала императору Уда (887—897). Во время его правления было проведено по меньшей мере шесть поэтических турниров. С другой стороны, говорить об уменьшении роли канси в придворной жизни было бы преждевременно. За тот же период зарегистрировано более 50 собраний придворных, на которых сочинялись китайские стихи.
Два потока разноязычной поэзии не могли не смешиваться в силу того, что носителями их являлись одни и те же люди. Однако встречи их за одним столом или под одной вишней не
верлибром игнорирует строгий ритмический рисунок японского стиха. Поскольку верлибр — явление в европейской поэзии позднее, то и возникает тенденция переоценивать стадиальную зрелость японской поэзии.
72
происходило — условия порождения вака и канси были слишком различны. Встреча их могла состояться только на бумаге.
В 894 г. считавший себя знатоком китайских текстов Оэ-но Тисато * получил повеление императора собрать воедино «старые и новые вака». Результатом этого начинания стала антология «Кудай вака». Повеление Уда Тисато понял своеобразно: он не стал собирать «старые и новые вака», а вместо этого в течение двух месяцев написал ПО стихотворений, предпослав каждому сочинение китайского поэта (74 вака сборника осно ваны на произведениях Бо Цзюйи), одна из строк которого и получала развитие в стихах самого Тисато.
Следует заметить, что во времена Тисато подобный способ сочинения, когда одно стихотворение пишется по мотивам более раннего («кудайси»), был чрезвычайно распространен применительно к канси, и 'Само слово «си» (китайские стихи) было эквивалентом «кудайси». Тисато использовал известный всем прием, но применил его по отношению к родной поэзии, не придавая, однако, японским стихам самодовлеющего значения.
Сборник японских стихов Тисато был письменным по способу его порождения, но чтобы стать таковым, потребовалось в качестве основы обратиться к китайским письменным текстам, санкционировавшим, таким образом, усилия Тисато в сближении вака и канси.
Стихи сборника Тисато распределены на восемь категорий: весна (21 стихотворение), лето (12), осень (22), зима (12), ветер и луна (11), прогулки (13), разное (12), выражение чувств (12). Сборник венчают 10 стихотворений, в которых автор в опосредованной форме досадует на свое неудовлетворительное положение в чиновничьей иерархии.
Хотя в сборнике именно вака должны были играть ведущую роль, рубрикация Тисато недвусмысленно свидетельствует, что тематика стихов определялась им по канонам китайских антологий,— это и привело к исключению стихов любовных. Основными мотивами «Кудай вака» являются переживание старости и эфемерность жизни — темы, с достаточной полнотой представленные в творчестве того же Бо Цзюйи.
Описания природы также в значительной степени следуют китайским образцам, так что многие реалии японской сезонной лирики остаются без внимания. Автор отказался также от таких традиционных приемов, как «макура котоба» и «дзё».
Тем не менее трудно переоценить место «Кудай вака» в истории японской литературы: работа Тисато уравнивала в правах на жизнь поэзию родную и китайскую.
* Самоидентификация с китайской культурой безусловно свидетельствует о ее высокой престижности во времена Тисато. Однако Тисато был признан потомками блистательным японоязычным поэтом, хотя сам он утверждал, что не привык сочинять вака. Тем не менее Фудзивара Тэйка (1162—1241) включил его стихотворение в знаменитую антологию «Хякунин иссю» («Сто стихов ста поэтов»).
73
л У
Еще один шаг по направлению к легализации вака был совершен вместе с составлением «Синсэн манъёсю» («Вновь составленное собрание десяти тысяч поколений»).
Точное время составления памятника неизвестно. Китаеязычное анонимное предисловие двух известных нам изводов датируется 893 г. («полная версия», 278 стихотворений) и 913 г. («короткая версия», 228 стихотворений). Если японские стихи сборника Тисато были написаны по мотивам китайских, то в «Сннсэн манъёсю» мы наблюдаем обратную картину: китайские четверостишия следуют за вака. Атрибуция авторов отсутствует, но для более чем четверти стихов ее удалось установить. Японские стихи записаны манъёганой.
Как явствует из предисловия, антология была составлена на основе стихов поэтического турнира, проведенного при императоре Уда, а китайские четверостишия были дописаны «учителем» уже позже. Заметим, что длина этих стихов свидетельствует в пользу заключения об их сильной натурализации в части понимания стихотворения как субстанции, фокусирующейся в точке, а не в сколько-нибудь протяженном отрезке пространства и времени. В рубрикацию помимо уже
ставших традиционными разделов четырех времен года была добавлена и «любовь», а также стихи, посвященные цветам патринии (оминаэси).
«Синсэн манъёсю» состоит из двух свитков. Количество стихов, посвященных временам года, практически совпадает в первом и втором свитках (незначительные расхождения можно объяснить плохой сохранностью текста). Таким образом, мы имеем два текста, совпадающих по тематике и структуре.
Тексты такого рода фиксируются для их последующего вос произведения. Если бы текст «Синсэн манъёсю» предназначался для чтения про себя, более удобно было бы поместить стихи в порядке их оглашения (стихи «левых» и «правых» попеременно). Разбивка на два свитка свидетельствует, возможно, о том, что запись «Синсэн манъёсю» служила для ее устного воспроизведения по меньшей мере двумя исполнителями, каждый из которых декламировал свой свиток.
Возвращаясь к вопросу о сочетаемости в «Синсэн манъёсю» стихов японских и китайских, следует заметить, что в антологии подобным соединением не только уравнивается статус двух языков (несколько позже этот процесс затронет все виды словесности, но в поэзии он начался и завершился ранее всего). В «Синсэн манъёсю» нет котобагаки. Зато есть китайские стихи, которые и выполняют поясняющую функцию примечаний. Приведем одно японское стихотворение «Синсэн манъёсю» (ев I, «Любовь», № 2):
Любить...
Хоть нот (тебя, меня, ее, его),
Днем нахожу (находят, находишь) утешенье.
Ночью же грустно
Одному (одной) в постели.
74
В силу того что в японском языке отсутствует категория рода, а
японские стихотворцы предпочитали не употреблять личных местоимений, в данном стихотворении неясен даже пол автора. Однако китайское стихотворение, написанное от третьего лица, недвусмысленно указывает, что героиней произведения является женщина. Число подобных примеров, когда китайское стихотворение помогает установить смысл танка, можно было бы легко увеличить.
В танка физически не хватает слов на сколько-нибудь развернутое повествование. Китайская же поэзия не налагает столь строгих ограничений на длину произведения и оттого может сообщить и экстралирическую информацию. Канси поэтому не требуют котобагаки
— самодостаточность их намного выше, нежели в танка. Поэтому и многие подробности жизни Сугавара Митидзанэ (845—903), наиболее известного из авторов канси, известны нам несравненно лучше, нежели сведения, касающиеся поэтов вака,— они вычленяются из его стихов.
Вот отрывок из «биографического» стихотворения Митидзанэ, в котором он оплакивает смерть своего сына Аморо:
Поскольку умер Аморо — ночью заснуть не могу; А если вдруг забудусь — вижу его во сне и обливаюсь
слезами.
Прошлым летом рост его превышал три сяку, И нынешней весной ему бы исполнилось семь лет. Он рос достойно, желая стать хорошим сыном, Книги читал и знал наизусть «Стихи о столице». Лекарства облегчили недуг, но лишь на десять дней...
[Канкэ бунсо, 1965, № 117]
Китайские стихи иногда можно пересказать. Японские всегда требуют цитирования.
В таких условиях эволюция вака могла пойти в двух направлениях. Можно было либо развивать и расширять предисловия к стихам, чтобы личность поэта и его жизненный путь не потеряли своеобразия, либо свести духовную жизнь человека к нескольким высококанонизированным мотивам, содержание которых было бы в высшей степени общезначимым.