Материал: Mescheryakov_A_N_Drevnyaya_Yaponia_1417_kultura_i_text

Японская поэзия, как и вся культура этой страны, не склонна была от казываться от уже достигнутых завоеваний, равно как и останавливаться на достигнутом. Первый путь был реализован в повестях типа «ута моногатари» («повесть о стихах»), второй — в поэтических антологиях.

Об ута моногатари будет рассказано в разделе, посвященном прозе. Мы же обратимся пока к «Кокин вакасю» («Собрание старых и новых песен», в дальнейшем «Кокинсю»),— антологии, которая долгое время считалась непревзойденным образцом поэзии этого жанра.

Мы настаиваем именно на термине «жанр». В Японии интересующего нас времени наиболее высоким статусом обладала

75

именно антология, организованная согласно тщательно разра батываемым принципам,— явление малоизвестное в европейской традиции. Только антология имела статус «настоящей» книги, которая не сочиняется, а составляется. Особенно большим авторитетом обладали императорские антологии. С X по XV в. (впоследствии их составление прекратилось) «они представляли собой основной объект критического и научного изучения до такой степени, что любой другой тип поэтического собрания практически исключался из рассмотрения» [Харриес, 1980, с. 299].

Императорское повеление о составлении «Кокинсю» было об

народовано в 905 г. Непосредственными исполнителями императорской воли стали Ки-но Цураюки, его брат Томонори, Осикоти Мицунэ и Мибу Тадаминз.

Антология, как она понимается в японской культуре, в значительной степени лишает поэта самостоятельного значения. Поэзия такой антологии имеет задачи, в корне различные с привычным современному европейцу представлением о творчестве как самовыражении. Именно поэтому знание биографии средневекового японского поэта — вещь не столь обязательная, как в поэзии европейской (хотя и здесь, безусловно, существуют серьезные ограничения на проведение соответствий между жизнью и творчеством). Японские антологии до некоторой степени мо гут быть уподоблены центонной поэзии европейцев.

Разумеется, значительная часть антологий составлялась из личных собраний («сикасю», см. о них [Харриес, 1980]); которые на самом деле не являлись целиком продуктом индивидуального творчества, ибо большинство из них составлялись не самим поэтом, а кем-то или из его окружения, или же его творческим последователем. В таких сборниках могли приводиться стихи не только автора, но и песни других поэтов, без чего не был бы понятен смысл авторских стихов (достаточно близкий аналог современного научного издания).

Имеющийся в нашем распоряжении материал, предшествующий «Кокинсю», не дает достаточных оснований для определенных заключений относительно личных сборников. Что же касается более позднего времени, то личные сборники можно подразделить па три основных типа: не обладающие структурой (стихи включались в сборник по мере попадания их в руки составителя), организованные по хронологическому и рубрикаци-онному принципу (существовали и смешанные варианты). Чем более биографический (автобиографический) характер носит сборник, тем большее место в нем занимают прозаические пояснения [Харриес, 1980, с. 302—303]. Антологичность первых «личных» сборников (как китайских, так и японских) могла реа лизовываться и через генеалогический код, когда в сборник включались стихи нескольких поколений одной семьи (в Китае собраний такого рода не зафиксировано). Часть «личных» и «семейных» сборников

составлялись по непосредственному при-76

казу императора и служили исходным материалом для составления императорских антологий.

Личные собрания предназначались, как правило, для распространения среди непосредственного окружения поэта, и в целом их общественный статус был намного ниже, нежели чем антологий, освященных императорскими указами о составлении. Стихи получали общезначимый, публичный характер, лишь будучи включены в антологию, где они существенно теряли печать индивидуальности автора. О большей престижности антологий свидетельствует и лучшая степень их сохранности.

«Кокинсю» знаменует собой новое качество японоязычной поэзии. Она перестает быть занятием сугубо личным. Сама форма сведения стихотворений воедино — антология — предполагает совершенно иное качество аудитории, чей интерес заключается ныне не столько в восприятии стихов как средства интимной коммуникации, сколько в воспевании общезначимых ценностей (которые генетически могут иметь и интимное происхождение), перед которыми конкретные обстоятельства создания стихотворения отходят на второй план. Читателю, раскрывшему любовный раздел «Кокинсю», уже достаточно знать, что данное сти хотворение — любовное, и не мучиться вопросом — к кому же оно обращено. Только стихи, без ущерба для себя понимаемые вне прозаического контекста жизненных обстоятельств, могут по-настоящему претендовать на «антологичность». В связи с этим наблюдается определенная тенденция к ликвидации предисловий и примечаний к стихам как элемента, мало способствующего восприятию «чистой» антологической поэзии.

Состав авторов «Кокинсю» свидетельствует о формировании литературного класса, границы которого не совпадают с границами сословия грамотных. Если во времена составления «Манъёсю» правом на слово обладали достаточно широкие слои, причем не всегда грамотность была обязательным условием для того, чтобы быть включенным в антологию (в «Манъёсю» представлены песни императоров,

аристократов, чиновников, «пограничных стражей», монахов, фольклорные произведения), то в «Кокинсю» этот спектр решительно сужен. Основной вклад в корпус «Кокинсю» внесли аристократы и монахи. Причем состав аристократии ограничен не только «снизу», но и «сверху»: в «Кокинсю» насчитывается лишь пятнадцать песен восьми представителей императорской фамилии [Като, 1979, с. 128]. Стихов высшей аристократии также немного. Главной социальной группой, ответственной за текстовое (поэтическое) обеспечение хэйанского двора, становится в это время среднеранговое столичное чиновничество (практически совпадающее с аристократией средней руки).

Половина произведений «Кокинсю» не имеет авторской атрибуции. Из 126 известных нам авторов 69 определены одним стихотворением, 22 — двумя, 6 — тремя, 8 — четырьмя. И лишь у 21 поэта было взято более чем пять стихотворений. В соответст-

77

вии с установлениями, привычными в Китае, Цураюки в предисловии дает краткую характеристику творчества шести поэтов (Хэндзё, Аривара Нарихира, Фунъя Ясухидэ, Кисэн, Оно Кома-ти, Отомо Куронуси), известных в литературоведении как «шесть поэтических гениев» («роккасэн»). В «Кокинсю» помещены всего шесть стихотворений Отомо Куронуси, пять — Фунъя Ясухидэ и одно — Кисэна. Остальные стихи этих поэтов остаются за пределами «Кокинсю» — вероятно, они не были «анто-логичны» ввиду слишком значительного их отличия от канона, что, собственно, и дало возможность выносить суждения об их творчестве.

Литературное двуязычие японской аристократии нашло в «Кокинсю» своеобразное выражение: несмотря на то что все стихотворения были японскими и Ки-но Цураюки написал предисловие тоже по-японски («канадзё»), послесловие, представ* ляющее в целом парафраз вступления, Ки-но ЁСИМОТИ сочинил на китайском («манадзё»).

Предисловие и послесловие к «Кокинсю» отнюдь не были первыми текстами, пытающимися трактовать проблемы, касающиеся сочинения стихов. Высокий статус китайской поэзии в придворной жизни диктовал потребности в ее теоретическом осмыслении — явление, возникшее

намного раньше, нежели критика прозы. Наиболее раннее поэтологическое сочинение — «Ка-кё хёсики» («Стандартные поэтические формы») принадлежит кисти Фудзивара Хаманари (711—790). «Какё хёсики» представляет собой небольшое сочинение на китайском языке с записью вака манъёганой. Посвящено оно в основном правилам употребления рифмы. Поскольку ее использование не свойственно японской поэзии, то трактат этот следует признать не слишком удачной попыткой приложения стандартов китайского стиховедения применительно к вака. Отнюдь не случайно поэтому, что правила, разработанные Хаманари («семь болезней (стиха)»—«нанацу ямаи») на практике почти не применялись.

Помимо «Какё хёсики» было составлено и несколько других поэтологических сочинений, посвященных вака (издание их см. [Нихон кагаку, 1958]). Мы не будем специально останавливаться на их содержании, представляющем лишь узкопоэтологиче-ский интерес. Отметим лишь, что и они основное внимание уделяют «болезням стиха», т. е. формулирование правил построения текста идет в основном от противного. Такая система «антиправил» характерна для весьма архаического сознания, для которого свойственно выстраивать поведение с помощью табуг -ций.

Остальные литературоведческие трактаты, предшествующие «Кокинсю», целиком посвящены поэтике канси. Крупнейшей работой в этой области является сочинение в шести свитках монаха Кукая (см. о нем [Мещеряков, 1988, с. 129—146]) «Бункё хифурон» («Сочинение о тайном сокровище поэтического зерцала»), законченное около 820 г. Оно представляет собой настав-

78

ление в просодии с энциклопедическим привлечением образцов китайской поэзии. Предисловия к четырем китаеязычным им ператорским антологиям также могут быть отнесены к разряду стиховедческих работ, в которых содержатся сведения по истории канси, указывается на традиционное в китайском литературоведении убеждение в социально-прагматической функции поэзии, полезной в