степени анонимного строения, возникающего по заранее определенному плану, в который должны уложиться реалии индивидуального поэтиче ского мировидения. Составители «Кокинсю» стремились к симметрии и стройности, исходя при этом не только из наличия соответствующего поэтического материала, но и из собственного понимания гармонии.
Как было показано выше, составители антологий, предшествующих «Кокинсю», уже достигли немалых успехов в манипулировании с танка
вкачестве материала для использования их в различных рекомбинациях. Множество стихотворений «Кокинсю» оказались, в свою очередь, включенными в более поздние антологии. Их составление превратилось
вособый вид и жанр словесного искусства, прочно обеспечивавшего связь поэтических времен.
Корпус «Кокинсю» состоит из 20 свитков: весна (2 свитка), лето (1), осень (2), зима (1), поздравления (1), расставания
82
(1), путешествия (1), названия вещей (стихи-загадки, 1), любовь (5), плачи (1), разное (2), разные формы (1), песни, исполняемые во время придворных и синтоистских церемоний (1).
Легко заметить, что ведущим принципом рубрикации «Кокинсю» является содержательный. Предпоследний раздел в классификации — единственный, который выделяется не по содержательному признаку. В него вошли нагаута, сэдока и хай-кай («комические стихи»).
Полнота оглавления, отражающая, казалось бы, в достаточной мере тематику, которой, по представлению составителей, приличествует быть отраженной в санкционированной императором антологии, перестает быть таковой, если обратиться к количественному составу каждой из рубрик. Оказывается, что длина свитка не есть величина постоянная и сильно колеблется в зависимости от тематики.
Больше всего стихов содержится в любовном разделе—360 песен. Вторым по численности оказывается природный цикл — 342
стихотворения (весна—134, лето—34, осень—145, зима — 29). Затем следуют: разное (138), разные формы (68), имена вещей (47), расставания (41), плачи (34), придворные и синтоистские песнопения (32), поздравления (22), путешествия (16). И хотя мы должны отметить, что некоторые категории явственно выделяются под непосредственным китайским влиянием («песни-загадки» *, «расставания», посвященные по преимуществу проводам чиновников, отбывающих в провинцию), в целом подвижка в сторону национальных поэтических ценностей не вызывает сомнений: любовный и природный циклы (хотя и обогащенные китайской образностью) представлены с той же полнотой, что и в «Манъёсю».
Было бы неверно, разумеется, приписывать песням «Кокинсю» магические цели по обеспечению неизменного природного порядка или же рассматривать природные стихи в качестве заговоров. Нет, стихи «Кокинсю» — это уже продукт вполне литературного творчества. Преемственность же заключается в повторении тематики относительно тех явлений, на которые ритуальная поэзия пыталась повлиять. Так, праздники календарного цикла приходились в основном на весну и осень
— и поэтические антологии более увлекались переходными временами года.
Поэзия «Кокинсю» окончательно перешла в разряд явлений психологическо-эстетических: адресатом стихов были не боги, а люди. Время, за которое был совершен скачок от магического слова к литературе, оказалось исторически непродолжительным, и инерционность человеческого сознания не позволила литературной поэзии забыть свои магические истоки. Государство же,
* «Песни-загадки», в которых зашифрованы «имена вещей», образуют «письменную» часть японской поэзии, и их бытование отлично от функционирования других поджанров. Но и в них заложен принцип диалогичности, ибо такое стихотворение требует активного участия отгадывающей стороны.
6* 83
не успев проникнуться сознанием своей надмировой и^ надчело-веческой сущности (синдром гигантомании, увенчавшийся строительством
колоссального буддийского храма Тодайдзи в середине VIII в., был изжит удивительно быстро), оказалось представлено людьми, приобщившимися к более гуманистическим ценностям, и само государство явилось объектом изображения в антологии в очень малой степени. В самом деле: немногочисленные стихи, славящие императора, крайне опосредованные намеки на политические события, несколько песен, в которых вы сказывается сожаление по поводу прощания с чиновниками, отправляющимися в дальний путь по делам службы,— вот, собственно, и все, что можно сказать о государстве как объекте поэтического восприятия. Ритуальные песнопения, безусловно, оставались важной составляющей духовной культуры, но поэты «Ко-кинсю» редко покушались на эту тематику, считая ее принадлежностью древней поэзии.
Краткость раздела «Поздравлений», в стихах которого провозглашались здравицы императору и высокопоставленным чиновникам, объясняется также тем, что китайские стихи в значительной степени вытеснили японские из этой сферы бытования поэзии. Японское государство мыслило себя в значительной степени категориями китайской государственной мысли, зачастую заимствуя и словесное оформление своих институтов. Поэтому у Цураюки, несмотря на то значительное место, которое он от водит в предисловии «Поздравлениям» как факту истории вака, не оказалось под рукой сколько-нибудь обширного материала для выбора. По иронии судьбы, однако, одна из не слишком многочисленных здравиц «Кокинсю» стала в конце XIX в. национальным гимном Японии:
Государя век Тысячи, миллионы лет Длится пусть! Пока Камешек скалой не стал, Мохом не оброс седым.
№ 343, Перевод Н. И. Конрада
Пожалуй, выбор песни больше говорит об авторитете «Кокинсю», приобретенном антологией впоследствии, нежели о времени ее составления.
По самой своей сути единичная танка не может претендовать на сколько-нибудь полное и развернутое описание объекта. Антология преодолевает эту фрагментарность. Наиболее показательными в этом отношении являются главные разделы «Кокинсю», посвященные
временам года и любви.
Первое стихотворение «Кокинсю», принадлежащее кисти Ари-вара Мотоката, сочинено в день, когда еще не успел закончиться календарный год, но уже дохнуло теплом:
Год не окончен, Но весна пришла.
84
И что теперь сказать? Сегодня — прошлый год? А может, новый?
Следующее стихотворение — Ки-но Цураюки — написано (а вернее, «прочитано», «оглашено», как это явствует из предисловия*) уже в первый день нового года. Принцип описания хронологической последовательности наступления сезона и его перехода в следующий соблюдается и в дальнейшем. То же самое можно сказать и о любовном разделе «Кокинсю». Перед читателем развертывается вся эмоциональная последовательность переживания любви — от ее предчувствия до расставания. Время, его сезонные канонические приметы, «история» чувства сцепляют отдельные танка в до некоторой степени эпическую последовательность, не давая распасться поэзии в изолированные звенья единичного опыта. Сцепленность стихов в антологии подобна в этом смысле поэтическому турниру, лишенному элемента соревновательности. Разница состоит лишь в том, что составители антологий имели для достижения своих целей намного больше времени.
Каждое стихотворение антологии обретает свой истинный смысл лишь в том случае, если читателю известна вся последовательность. Вот почему столь популярные и у нас, и на Западе переводы «избранных» мест из японской поэзии искажают первоначальный замысел еще в большей степени, чем это происходит при переводе с других языков. Такой подход к тексту равносилен переводу одного слова из фразы или даже абзаца. М. Моррис отмечал, что «современная практика изолировать единичный текст вака, окружая его пустым белым пространством и разработанным комментарием, увеличивает выразительные возможности стихотворения, но одновременно и увеличивает возможность того, что мы будем смотреть
на него не с того конца телескопа, сработанного не в то столетье» [Моррис, 1986, с. 599].
Такой подход связан со сравнительно слабой разработанностью понятия «антология», «цикл» — как в европейской, так и в русской поэзии. В истории русской поэзии спорадические попытки составления такого рода последовательностей зачастую сталкивались с затрудненным восприятием их аудиторией [Фоменко, 1986]. Поэтому поэтические сборники так часто носят в европейской традиции нейтральные названия: «Избранное», «Стихи» и т. п. Их содержимое объединяет личность поэта, а не структура текста. Следует, правда, отметить, что повторное открытие важности целостного восприятия антологической поэзии
* Порождение текста и его обнародование зачастую не были разделены по времени. В любом случае более важным считалось не время сочинения, а время его первой публичной декламации. Однако, будучи зафиксировано на бумаге, стихотворение превращалось в текст письменный, что и позволяло проводить с ним операции, возможные только с письменным текстом: переделку и перемещение его в антологиях.
85
и в японском литературоведении произошло лишь в середине 50-х годов XX в. [Копией, 1958, с. 68].
Без учета особенностей организации поэтического материала антологии в толковании стихов возможны непростительные ошибки. Скажем, стихотворение Сосэя (№ 799) «Что поделать// С тем, кто оставил меня// Хоть я его (ее) люблю?//Подумаю: цветы осыпались//До срока» вполне может быть истолковано как жалобы мужчины на непостоянство его подруги. Но поскольку стихотворение это находится в окружении произведений, написанных от имени женщины, то и нам не остается ничего другого, как признать его таковым.
А слово «цветы» должно означать цветы сливы, если данное стихотворение является составной частью серии, посвященной цветению сливы.
Когда же стихотворение выходит за пределы антологии и теряет связи с окружающими его произведениями, то оно вновь обретает возможность