реконструкции раннего син тоизма (издание текста [Энгисики, 1977];
частичные
переводы [Энгисики, 1970; Бок, 1985]). И
действительно первые десять свитков (из пятидесяти)
имеют
непосредствен отношение к синтоизму. В них содержатся установления о проведении основных ритуалов государственн синтоизма, приводятся тексты молитвослови норито (их перевод, исследование и обширный комментарий см.
[Ермакова, 1991]), списки синтоистских храмов.
Для нашего исследования, однако, большее значение им зет то, что установления, касающиеся синтоизма, для самих носи-
153
ШЯЙШМ»
телей культуры попадали в категорию законодательных текстов. На это указывает само название памятника. «Энги» обозначает название девиза правления (901—923) императора Дайго, при котором был провозглашен указ о составлении «Энгисики», а «сики» является термином для обозначения дополнений к «рё» («гражданский кодекс»). Понимание ритуала как порядка, обычая, правила, закона является универсальным свойством архаического сознания [Топоров, 1988, с. 24—27]. Более ранний памятник из разряда «сики»—«Дайрисики» (IX в.)—также частично посвящен описанию синтоистских ритуалов годового цикла. Помимо них в памятнике зафиксированы ритуалы конфуцианского и даосского происхождения [Дайрисики, 1975].
Таким образом, японская культура объективирует сначала мифологический рассказ («Кодзики» и «Нихон секи»), а затем уже — ритуал. Данная последовательность предопределяет и последовательность
современного научного освоения комплекса миф — ритуал, что связано с меньшими возможностями естественного языка по описанию ритуала [Топоров, 1988]. Это утверждение справедливо и по отношению к истории изучения японских религий — буддизма, в частности [Танабэ, 1984, с. 393].
Нам представляется, что данная проблема может быть введена в более широкий культурный контекст сочетания повествовательного/ структурного (диахронность/синхронность, динамическое/статическое) в истории языкового описания. Хотя в чистом виде указанные формы интеллектуального освоения космоса встречаются редко, мож-но тем не менее говорить об изменяющейся соотнесенности диахронного/ синхронного в различные эпохи и в различных жанрах словесности. Как мы пытались показать ранее, для эпохи Нара в целом характерно доминирование диахронного описания. Степень же теоретической зрелос ти культуры определяется, в частности, ее способностью к транс формированию описания статического в динамическое (и обратно). Вряд ли можно считать, что синтоистская субкультура ко времени составления «Энгисики» достигла такой степени зрелости. Допустимо говорить лишь о возросшей способности к самоописанию, стимулированной, в частности, упадком нравов в среде синтоистского жречества и несоблюдением им канонов ритуального поведения, о чем говорится в докладной записке сановника Миёси Киёюки (847—918), поданной им в 914 г. в ответ на запрос императора Дайго о ведении государственных дел.
Впервом параграфе этой записки («Икэн дзюникадзё» — «Соображения
вдвенадцати пунктах») утверждается, что жрецы после завершения
ритуала, проводимого при дворе по случаю крупнейших празднеств годового цикла, «должны совершить очищение и придерживаться воздержания, а затем совершить приношения в своих храмах. Однако в присутствии высших чинов они забирают приношения шелком и кладут за пазуху, выбрасывают древко стрелы и забирают наконечник,
154
переворачивают сосуды с вином и опорожняют единым духом. Воистину
— ни один не покинул ворота Дзингикан (придворное синтоистское
ведомство.— А. М.) с 'нетронутыми подношениями. А что сказать о священных конях — купцы с рынка скупают их у ворот Икухомон и уводят. Как могут быть довольны боги праздника? Если они не довольны, как можно просить их о плодородии и процветании?» [Миёси, 1979, с. 80].
Описанная Киёюки ситуация требовала для ее исправления более жесткой регламентации поведенческого канона. Сам Киёюки был назначен одним из составителей «Энгисики».
Таким образом, с точки зрения нашего исследования проблему исправления упадка нравов можно интерпретировать следующим образом: традиционные способы регулирования поведения индивида оказываются недостаточны, и, как следствие этого, перестают соблюдаться ритуальные нормы. В качестве компенсаторного механизма используется письменный текст, призванный оградить сакральную информацию от искажения (побудительным мотивом к введению такого рода информации в область письменной культуры являются те же причины, что привели к созданию «Кодзики» — см. раздел «История»). Особенность нормативных текстов синтоизма состоит в том, что сле дование им предполагает не бесконечное приближение к бесконечно удаляющемуся этическому эталону (что свойственно для буддийской «учительской» традиции), а их буквальный перенос в сферу ритуальной практики.
Показательно, что законодательные своды VIII в. в разделах, посвященных синтоизму и буддизму, подвергают регламентации различные сферы религиозной деятельности. Если синтоистский раздел определяет правила проведения ритуалов (в крайне лапидарной форме), то объектом категоризации буддийского раздела является регламентация поведения монахов.
Синтоизм интересует по преимуществу определение человека лишь в его отношении к божествам. Таким образом, сфера его применения ограничена и актуализируется только в строго определенном «ритуальном» пространстве и времени. Человек не наделяется свободой воли, что блокирует возможности по рассмотрению его в качестве субъекта поведения в форме наррати-ва, который есть не что иное, как
описание проявления «случайного» применительно к нормативному. Текстовая деятельность, протекающая в рамках синтоизма, постоянно направлена поэтому по преимуществу на дефиницию норм. Фиксация же нормы есть эквивалент ритуала, допускающего лишь однозначное следование ему.
Помимо установлений относительно синтоизма «Энгисики» содержит дополнения, касающиеся функционирования различных ведомств. В целом памятник следует отнести к проявлению китайской государственной мысли — как в целом по содержанию, так и по форме (он написан на китайском языке за иск'лю-чением восьмого свитка с записями молитвословий норито) и
155
социальному функционированию: его ограниченную аудиторию составляли чиновники, и он служил «мнемоническим» средством для организационного и идейного самовоспроизведения бюрократическитеократического государства.
По сравнению с синтоизмом процесс самоосознания буддизма протекал значительно быстрее. Это связано, в частности, с тем, что с самого начала своего распространения в Японии буддизм опирался на развитую религиозно-философскую континентальную традицию, а имманентная установка на проповедническую деятельность (отсутствующая в синтоизме) предопределила тенденцию к лавинообразному порождению новых текстов, хотя повторное фиксирование (переписывание) основопо лагающих «несотворенных» текстов (сутр) всегда оставалось одним из основных средств обретения благодати, сохраняя за собой функцию информационного (и магического) обеспечения буддийской субкультуры. Основным же критерием выявления дееспособности монахов была проверка их способности декламировать сутры наизусть [Игнатович, 1987, с. 122].
Для VIII в. главным видом текстовой деятельности в рамках буддийской субкультуры являлось именно копирование сутр (сведения по наиболее популярным в Японии сутрам этого времени см. [Виссер, 1935;