Материал: Mescheryakov_A_N_Drevnyaya_Yaponia_1417_kultura_i_text

Основной пафос первых сочинений этого жанра направлен на прославление рода Фудзивара, достигшего кульминации при Митинага (966—1027). После его смерти господство Фудзивара постепенно приходит

вупадок — военное сословие стремительно выходит на историческую и политическую арену. Появление «исторических повестей» в этот драматический для судеб аристократии (спаянной мифологическим прошлым и брачными отношениями) период вызвано желанием удержать

впамяти прежнее процветание, выявить в истории подходящие прецеденты, чтобы представить настоящее как «искривление» истинной линии истории. И не случайно, что одно из первых по времени составления сочинение жанра «рэкиси моногатари»— «Окагами» («Великое зерцало») заканчивает свое повествование именно на Фудзивара Митинага.

Для целей нашего исследования важно отметить, что выход самураев на политическую арену не сопровождался в течение довольно длительного времени возрастанием их роли в продуцировании письменной культуры. Большинство призведений поэзии, художественной и дневниковой прозы продолжали выходить из среды придворной знати, так что мировосприятие аристократов известно нам в гораздо большей мере, нежели самураев

[Верли, 1979, с. 480].

Задачи, стоявшие перед аристократией, предопределили новую форму исторических сочинений — важна была не столько повторная фиксация уже известных фактов, сколько их новая интерпретация. Поэтому название исторического поджанра включает в себя слово «повесть», дававшее возможность для более свободного оперирования с фактом. Развитие прозы в период, непосредственно предшествовавший появлению «истори ческих повестей», не прошло даром и обусловило форму изложения, которая сближала ее с общелитературными исканиями эпохи.

Прежде всего следует сказать о языке «исторических» сочинений. Он стал японским, т. е. сочетающим в себе как иерогли-фику, так и азбуку (хирагана), широко распространившуюся к этому времени в поэзии и прозе аристократов. Переход исторических сочинений к японскому языку породил текстологические проблемы, свойственные художественной прозе времени: невозможность точной хронологической и авторской атрибуции,

а также многовариантность списков. Таким образом, язык сочинения нес с собой определенный код, который необходимо учитывать в процессе дешифровки.

Превращение японского языка в общелитературный расширяло аудиторию исторических сочинений, придавая текстовой оппозиции мужское женское (письменная речь устная речь; иероглиф/хирагана) новую культуроразличающую функцию (китайская образованность/ японская образованность). По сти-

178

изложения произведения жанра «рэкиси моногатари» мало ''С отличаются от синхронных памятников художественной прозы.

Общая японизация придворной жизни не миновала также историографию и отношение к ней. Монополия на истинность, которой обладали исторические хроники в структуре сознания придворных ранее, больше не может удовлетворить их. Вот что говорит Гэндзи (главный герой повести Мурасаки) относительно прозаических художественных произведений, большинство из которых принадлежали кисти женщин: «Напрасно я бранил эти книги. Ведь в них ведется рассказ от века богов и до дней наших. Сочинения вроде „Анналов Японии" показывают лишь часть жизни. Повести же без утайки рассказывают о самом разном» [Мурасаки, 1972, Хотару].

Хирагана переросла рамки «легкой» литературы и стала средством отражения общезначимых (в том числе и государственных) ценностей.

Сближение письменного языка с устным создавало предпосылки для увеличения аудитории исторического произведения, с одной стороны, а с другой — маркировало его как выходящее за пределы документов государственного ранга (продолжавших составляться по-китайски). Важнейшая особенность сочинений «рэкиси моногатари» заключалась также в том, что они были продуктом «самодеятельного» творчества и составлялись не по повелению императора.

Первым из дошедших до нас произведений жанра «рэкиси

означало в данном случае полного сохранения жанровой преемственности.

Несмотря на то что «Эйга-моногатари» придерживается временного принципа изложения событий, датировка перестает быть самодовлеющим структуроформирующим элементом повествования: место события в тексте определяется не только его хронологией, но и привязкой к «смежным» событиям, связанным по смыслу. Иными словами: повествование имеет определенную тенденцию к законченности составляющих его эпизодов. «Эйга-моногатари» не сообщает: в данный день произошло то-то и то-то, а рассказывает, что событие (их цепь) произошло в такие-то дни. Такая организация текстового пространства придает ему сюжетность, в официальных хрониках отсутствующую.

Повествование хроник распределяется во времени достаточно равномерно, затрагивая несколько традиционно важных объектов, объединяющих понятие «государство». Сектор обзора «Эйга-мопогатари» сужается настолько, что можно (с определенными уточнениями) говорить о теме первой части этого сочинения так: Фудзивара Митинага и политические перипетии, в которые он был вовлечен, закончившиеся его восхождением на бюрократическую вершину государства. Внимание, уделяемое Митинага, настолько велико, что его можно считать «главным героем» этой части повествования (хроника подобного героя не имеет).

Составление последних хроник из числа «Гококуси» уже конт ролировалось Фудзивара. Не вызывает сомнения, что и составление «Эйгамоногатари» находилось в их руках. История в их трактовке сводилась по преимуществу к описанию взаимоотношений (брачных связей) между правящим родом и родом Фудзивара, наиболее выдающимся представителем которого был Митинага. Сужение тематики и географического охвата компенсируется в «Эйга-моногатари» постоянным оперированием «крупным планом» при описании тех или иных событий, на которые в хронике отводилось бы лишь несколько знаков.

Употребление нами литературоведческого термина «главный герой» применительно к Митинага не случайно: на историческую традицию этого времени художественная литература оказала огромное влияние. Собственно, это и побудило нас рассматривать поздние исторические

сочинения уже после анализа развития художественной прозы. Эволюция исторической мысли этого времени не может быть полностью объяснена из самой себя.

«Повесть о славе» представляет собой синтез исторической и художественной традиций. Будучи написана на японском языке, она лишилась строгости изложения «Национальных хроник» (хотя и придерживается хронологического принципа из-

180

), но приобрела живость устной речи и свойственное ей 'вольное обращение с фактами. Часть выявляемых искажений объясняется идеологической направленностью памятника, другая, большая часть может быть понята только как бессознательное информационное искажение, происшедшее в результате обращения к устной традиции передачи исторических фактов: составители памятника пользовались как письменными источниками, так и устными.

Согласно некоторым оценкам, от 15 до 20% датировок памятника расходятся с действительностью. Остальные неточности касаются рангов, местонахождения персонажей, их генеалогии и др. [Маккала, 1980, с. 33— 37]. По подсчетам Кано Сигэ-буми, около 90% ошибок приходится на начальные 60% текста [Кано, 1971, с. 3]. Таким образом, достоверностыювествования существенно повышается по мере приближения к временной точке, в которой находится автор, что объясняется как ненадежностью информации, поступающей устным путем, так и некритическим отношением к письменным источникам (которые -автором не идентифицируются). Единственный доступный нам для текстуального сопоставления пассаж («Дневник Мурасаки-сикибу») свидетельствует о практически полном следовании автора «Эйгамоногатари» за оригиналом, хотя акценты повествования несколько смещены ввиду избирательности скрытого цитирования и парафраза (сопоставительный анализ текстов см. [Маккала, 1980, с. 52—63]). Как отмечали авторы английского издания «Эйга-моногатари», если бы нам был неизвестен текст дневника, описание некоторых событий можно было бы посчи-' тать за результат собственных наблюдений автора «Повести»