вилегиях, которых удалось добиться его представителям. Про странственный и социальный размах исторического повествования, таким образом, еще более сужается — даже по сравнению с «национальными хрониками». История двора и столицы становится историей двух родов, накрепко соединенных брачными связями.
До тех пор пока в потенциальный круг брачных кандидатов для императорского дома входил более широкий круг придворных, социальный размах «национальных хроник» охваты-
184
1д всю придворную жизнь (но почти не включал в себя ларод», исключенный из брачного класса). Теперь, когда нвеальное соотношение сил окончательно сузило возможность ."выбора, историография прореагировала на него резким сужением изображаемого социума. «История» в таком понимании близится к «политике», основным содержанием которой является установление благоприятных родственных связей.
Если временным модулем «Окагами» по-прежнему остается правление императора, то «хозяином» текстового пространства становятся Фудзивара: наиболее пространная третья часть повествования посвящена подробному изложению биографии девятнадцати членов дома Фудзивара, занимавших выдающееся положение в придворной иерархии. В биографиях рассказывается как об их чиновничьих карьерах, так и о свойствах натуры, проявлявших себя временами достаточно анекдотично.
Перед тем как начать свой рассказ, Ёцуги обосновал необходимость такой беллетризации истории. Согласно его словам, люди полагают, что все предшественники последнего «канцлера» Митинага были похожи на него. Но это не так. Каждый из них обладал собственными свойствами, о которых и повествуется в третьей части «Окагами».
Свойства эти могут реализоваться в весьма фривольных ' исторических анекдотах. Так, о Левом министре Токихира (871 — 908) рассказывается, что его одолевали приступы неконтролируемого смеха. Его политический
соперник Сугавара Митидзанэ однажды воспользовался этим обстоятельством, чтобы без помех решить государственные дела в одиночку. Он сговорился с неким мелким чиновником, который, подавая Токихира бумаги на рассмотрение, испортил воздух. Токихира, как и ожидалось, не смог преодолеть приступ хохота и отправился домой, оставив решение дел на усмотрение Митидзанэ.
Подобные анекдоты бывают порой весьма занимательны, герои сверкают живыми гранями характера, что роднит их до ., некоторой степени с персонажами литературы художественной и свидетельствует о пробудившемся интересе к человеку как соучастнику истории. Не следует, однако, забывать, что главной установкой при изображении хода истории было стремление к фактологической достоверности. Анекдот, перипетии придворных интриг, сопровождавшие возвышение того или иного Фудзига-ра,— проявления в истории частного. Главное же — неизменно. Отсюда — обязательные формульные характеристики — такие же, что применялись и по отношению к императорам. Исторический анекдот был важен не сам по себе, а как часть достоверной истории, как живая переменная в статичной автобиографии «государства».
У «Окагами» немало черт, отделяющих это сочинение от
прошлой исторической традиции. Одной из них, и притом очень
существенной, является нарушение хронологического принципа
овествования, соблюдавшегося ранее неукоснительно. Автор
185
«Окагами» перестает следовать за временем и заставляет время следовать за собой: четвертый раздел памятника частично посвящен событиям более ранним, чем те, о которых повествуется в третьем, и состоит из преданий о происхождении рода Фудзивара, его разделении на четыре ветви, о родовом божестве дома и его храмах.
В пятой части, отвечая на пожелания собравшихся слушателей,
рассказчики попеременно повествуют о различных событиях, случившихся на их памяти. Пожалуй, это единственная часть книги, где действительно происходит диалогический обмен— репликами и занятными историями, не могущими быть включенными в канву основного повествования ввиду их недостаточной значимости для государственных дел. Здесь и рассказы об обмене поэтическими посланиями, о церемониях и праздниках, о случаях, приключившихся на охоте, истории, где главными действующими лицами являются буддийские монахи и члены рода Минамото. Это — история «неформальная», меньше скованная рамками официальных представлений.
Несмотря на значительные отличия «Окагами» от предшествующей исторической традиции, следует признать, что и в этом сочинении еще не выработан авторский взгляд на историю. Рассказчики «Великого зерцала» по преимуществу отражают факты, а не интерпретируют их. Их взгляды редко формулируются сознательно, а лишь присутствуют в тексте эксплицитно (через отбор фиксируемых фактов и речь персонажей), хотя проявившийся интерес к выдающимся (в их понимании) чиновникам и личностному началу в истории создает предпосылки для оценочного и концептуального подхода.
Социум, описываемый «Окагами», сузился, но это дало возможность для его более пристального рассмотрения. Вместо оптического прибора с широким углом видения стал использоваться микроскоп. Но далеко не столь мощный, который употреблялся при создании художественной прозы.
Еще одним важным отличием «Окагами» от «Пяти национальных хроник» стало значительно большее единство текста, предстающего во многих своих частях как рассказ, который не может быть расчленен на отдельные фрагменты без нанесения ущерба связности произведения. В этом аспекте «Окагами» имеет больше сходства с «Нихон секи», «Когосюи» и «Такахасиудзи буми», хотя, судя по всему, текстологической основой «Великого зерцала» послужили записи, сходные по своему характеру с материалами «Гококуси».
Подобная связность текста предполагает выявление причинно-
следственных связей — задача, которую не ставит перед собой составитель погодных хроник. Так, согласно данным Ногу-ти Такэси, систематизировавшего данные «Национальных хроник» о молениях, проводившихся о ниспослании дождя или его прекращении, в хрониках весьма редко зарегистрировано, имели эти моления желаемый эффект или нет [Ногути, 1986].
186
Отсутствие вербализованной концепции истории и сверхзадачи повествования получают свое выражение в том, что текст «Окагами» не имеет сколько-нибудь значимой концовки: когда начинается проповедь, рассказчики исчезают, и все попытки отыскать их заканчиваются неудачей. Достаточно случайно нанизанные анекдоты и «новеллы» пятой части не образуют строгой структуры и их количество может определяться лишь чувством меры автора.
Помимо «Окагами» и «Эйга-моногатари» к историческим повестям относят: «Имакагами» («Нынешнее зерцало», составлено около 1170 г., охватывает период с 1025 по 1170 г., автор — Фудзивара Тамэцунэ), «Ияёцуги» (рубеж XII—XIII вв.? — до правления Готоба, Фудзивара Таданобу, текст утерян), «Масукагами» («Чистое зерцало», ?, 1183—1333, автор неизвестен), «Мидзу кагами» («Водное зерцало», конец XII в., от Дзимму до 850 г., Накаяма Тадатика) и некоторые другие.
Мы оставляем эти произведения исторического жанра «рэки-ои моногатари» за пределами нашего анализа. Каждое из них имеет присущие только ему особенности. Однако у сочинений этого класса текстов всетаки больше сходств, нежели различий. Прежде всего к ним относятся: способ записи (японский литературный язык); наличие, как правило, одного автора; несанкционированность государством; беллетризованность.
Следующим качественно новым этапом в развитии исторической мысли Японии явилось появление сочинения Дзиэна (1155—1225) под названием «Гукансё» («Записки глупца», издание текста см. [Гукансё, 1967], перевод [Браун и Исида, 1979]).
Дзиэна часто называют первым историком Японии. И это справедливо. Если всех предыдущих авторов или же составителей исторических сочинений можно назвать хронистами (т. е. их главной целью являлась регистрация событий), то Дзиэн впервые стал интерпретатором фактов и создал оригинальную концепцию исторического развития. Применительно к Дзиэну впервые можно говорить об индивидуальном осмыслении ис тории.
Поскольку личность и судьба Дзиэна наложили глубокий отпечаток на его сочинение, ознакомим сначала читателя с его биографией, чтобы перейти затем к анализу его исторических взглядов.
Монах Дзиэн был представителем северной ветви рода Фудзивара. Уже сама принадлежность к этому дому до некоторой степени могла служить гарантией блестящей чиновничьей карьеры. И действительно: три старших брата Дзиэна становились регентами императоров, а три его сестры — императрицами. Однако ко времени жизни Дзиэна безотказный прежде механизм доминирования Фудзивара уже в значительной степени утратил свою действенность. Он был серьезно подорван в кон-Ч* XI в., когда править страной стали не императоры, находившиеся на троне, а императоры бывшие, отрекшиеся от престола
187
и принявшие монашеский постриг (так называемая система инсэй — правление императоров-монахов, см. о ней [Хёрст, 1976]). Создавая параллельный двор, экс-императоры превращали прежние структуры политической власти в фикцию. И хотя Фудзивара продолжали удерживать за собой формально наиболее значимые посты регентов и канцлеров, они держали в руках пустоту.
Но еще более серьезная угроза дому Фудзивара возникла вместе с усилением военного сословия самураев. Братья Дзиэна мало что могли противопоставить дружинам Тайра Киёмори (1118—1181), являвшегося одно время фактически военным диктатором. В 1179 г. Киёмори поместил экс-императора Госира-кава (1155—1158) под домашний арест и возвел на трон трехлетнего императора Антоку — сына императора