Материал: Mescheryakov_A_N_Drevnyaya_Yaponia_1417_kultura_i_text

[Маккала, 1980, с. 58].

Сам подбор «исторических» фактов в значительной степени отличается от критериев, использовавшихся при составлении «настоящих» хроник. Так, скажем, не оставляя полностью без внимания природные бедствия общенационального масштаба (тайфун, град и т. п.), «Эйга-моногатари» широко обращается к «личным бедствиям» Митинага, включая его многочисленные болезни. В упоминаниях телесных недугов не было бы ничего нового, если бы им не сопутствовало столь подробное их опи сание. Набор болезней служит в данном случае целям индивидуализации Митинага, его очеловечению. Индивидуализирующая семантика болезни приходит в историческое повествование из жанра «повести» и в особенности из дневниковой литературы. Материал, накопленный хэйанской словесностью в этом отношении, достаточно обширен и служит основанием для специальных исследований [Хаттори, 1975, Хёрст, 1979], которые, правда, более склонны делать акцент на медицинских аспектах этой проблемы.

Другим участникам «исторического процесса», под которым понимается прежде всего течение придворной жизни, также ачастую даются индивидуализирующие характеристики.

181

Окончание первой части «Эйга-моногатари» вообще имееч больше общего с художественной литературой, чем с хрониками. Не только по стилю изложения, но и по содержанию: заключительная часть посвящена по преимуществу не отчету о придворных событиях, а описанию подвижничества Митинага, принявшего постриг.

Трактовка Митинага как главного героя произведения дает определенные возможности для сопоставления его с Блистательным Гэндзи повести Мурасаки [Эйга, 1976, с. 45]. Вот как описывается

Митинага при его первом появлении на страницах «Эйга-моногатари»: «...О чем ни подумай — о лице или сердце,— во всем он отличался от братьев. Вел себя со смыслом, держался как подобает мужчине, сердцем склонялся к Будде. Людей, которые ему благоволили, окружал заботой. Сердцем он был не как все, а каким должно быть. И вдовствующая императрица окружала Митинагу особой заботой, называя сыном. (Для характеристики сознания эпохи полезно отметить, что она приходилась Митинага старшей сестрой.— А. М.)... И хотя тогда ему едва минуло двадцать лет, даже в утехах он не допускал легкомысленности. И не то, чтобы чересчур серьезен был, а думал так: „Лучше не терзаться — любят ли тебя и честна ли с тобой женщина". К той же, чья любовь была сильнее, чем у других, чувства доносил с осторожностью. Вести о человеке столь необычном сами собой расходились в свете...».

История в понимании «Эйга-моногатари» предстает как составляющая, образуемая поступками разных людей. Для выявления их свойств авторы прибегают к реконструкции внутренней речи, которая может приводиться в грамматических формах, позволяющих квалифицировать ее как гипотетическую. Не известный нам автор (согласно наиболее популярной версии, им была Акадзомэ Эмон) «Эйга-моногатари» занимает явственно субъективную позицию, дистанцированную от участников событий, что составляет разительный контраст в сравнении со всезнанием составителей хроник.

Всезнание хрониста, однако, «одномоментно»— он знает события, где бы они ни происходили, но только в данной временной точке. Хронист не ведает, что произойдет потом. Что касается автора «Эйга-моногатари», то по многим оговоркам видно, что он знает будущее своих героев и, более того, обладает определенной концепцией относительно их достоинств и недостатков— концепцией, соизмеряемой с событиями, которым еще предстоит произойти.

Разумеется, составители хроник тоже знали, чем закончится то или иное событие. Но они не считали нужным или возможным заниматься интерпретацией данных, которыми они располагали. Речь идет, таким образом, не о различиях в психологии вообще, а о различиях в психологии восприятия и порождения текста.

Хотя авторство «Эйга-моногатари» нельзя считать оконча-

182

·>но установленным, «субъективный» характер повествования, «е недвусмысленное желание средневековых ученых уста-э авторство свидетельствуют в пользу существования та-Щкого «автора» (хотя границы термина следует признать совпа-

-':$?ми>щими с современными представлениями лишь частично).

-·Ж Этом состоит одно из существенных отличий экологии исторического текста эпохи Хэйан по сравнению с фактически ано-Й0МНЫМ повествованием «национальных хроник». Парадокс же

-состоит в том, что имена составителей хроник указывались всегда, а авторство произведений жанра «исторических повестей» либо неизвестно, либо определяется гипотетически. Такая разница объясняется дифференцированным отношением к текстам, санкционированным государством, и возникшим спонтанно, «снизу».

Отделение автора «Эйга-моногатари» от событий, им описываемых, еще не привело к пониманию истории как процесса, развивающегося по собственным законам. Метод «Эйга-моно-татари»—целиком описательный, а не аналитический, который пытается угадать за внешними событиями их причины и следствия.

Появление художественного элемента в повествовании «Эйгамоногатари» является до некоторой степени неосознанным воз-, рождением «художественности» «Кодзики» и «Нихон секи».

-Однако это возрождение происходит на совсем ином уровне

-текстового сознания (различные представления об авторстве, авторитетности, аудитории, целях и т. д.). По меркам современного литературоведения «Эйга-моногатари» находится ближе всего к документальному историческому повествованию, в котором основная

монологический). Языковое сознание эпохи еще не было готово к монологическому изложению истории на родном языке — отсюда и композиционное использование диалога, который на самом деле носит по преимуществу сугубо монологический характер,— многостраничные «реплики» персонажей не оставляют Е том сомнений. Диалог в данном случае — лишь оправдание япо-ноязычности текста, само использование которого создает определенно окрашенную семиотическую ситуацию (отсюда — обильное цитирование вака, появлявшихся на страницах «настоящих» хроник (гококуси) достаточно редко).

Откровенная нереалистичность диалога подчеркивается к возрастом его участников, который призван обосновать глубину памяти сочинения, охватывающего период с 850 по 1025 г. Возраст рассказчиков тем более удивителен, если учесть, что в Японии времени действия «Окагами» под непосредственным влиянием буддизма уже начинают распространяться эсхатологические представления, одним из проявлений которых было убеждение в постоянном сокращении человеческой жизни. Для придания авторитетности сообщаемой информации сами рассказчики объясняют свое долгожительство преданностью учению Будды.

В «книжном» китаеязычном произведении ссылки на прошлые письменные источники обычны и оправданны. В тексте же устном, который охватывает события «ближней» истории, наибольшей достоверностью обладают сообщения очевидцев. Сам Ёцуги утверждает, что не может поведать обо всех императорах, начиная с Дзимму, ибо память его охватывает события лишь с Монтоку, т. е. фактически с того момента, на котором заканчивается изложение «Риккокуси», восстанавливая, таким образом, прерванную последовательность исторического повествования.

Текст «Окагами» состоит из пяти частей. В первой описываются обстоятельства встречи Ёцуги и Сигэки. Вторая представляет собой список императоров от Монтоку (850—858) до Гоитидзё (1016—1036) с краткими формульными аннотациями их правлений (родословная, время совершения церемонии посвящения в мужчины, восхождения на престол, отречения и т. п.). Событийная сторона правления являет собой по преимуществу отчет об императрицах из дома Фудзивара и о тех при