Такакура от приемной дочери Киёмори. Таким образом, Антоку приходился внуком Киёмори по материнской линии, т. е. Киёмори прибег к привычной модели власти, сформировавшейся по крайней мере еще в период доминирования Сога (VI—VII вв.) с той лишь разницей, что место Фудзивара как поставщика императорских невест занял теперь сам Тайра Киёмори. Регентом же при малолетнем императоре стал Коноэ Мотомити (1160—1233)-— младший внук отца Дзиэна.
После смерти отца — регента Тадамити — последовавшей в 1164 г., десятилетний Дзиэн остался сиротой. Его отправили в буддийский монастырь Энрякудзи на горе Хиэй, принадлежавший школе Тэндай, основанной Сайте. В то время воспитание младших сыновей аристократических семей в монастырях было делом обычным. Наставником Дзиэна стал Какукай (1134— 1181), седьмой сын эксимператора Тоба (1107—1123).
После войны 1181 —1185 гг., в которой дружины дома Минамото нанесли Тайра решающее поражение в битве при Дан-ноура, уединенной жизни Дзиэна был положен конец. Его брата Кудзё Канэдзанэ (1149—1207) Минамото Ёритомо (1147—1199) в 1186 г. назначил регентом вместо Коноэ Мотомити. Вместе с приходом к власти Канэдзанэ Дзиэн получил пост настоятеля в нескольких крупнейших буддийских храмах и его пригласили во дворец избавившегося от опеки Тайра экс-императора Г'осиракава для вознесения молитв о его здоровье. Смерть Госиракава (1192 г.) еще более упрочила положение Ёритомо и дома Кудзё. Ёритомо пр,инял титул верховного военачальника (сегуна), а на трон взошел Готоба (1183—1198), жена которого была дочерью Канэдзанэ. Сам Дзиэн получил две высшие должности, на которые только мог претендовать монах: он стал главой школы Тэндай (дзасу) и «духовником» императора («годзисо»—«монах-охранитель императора»).
Казалось, что дом Кудзё занял вполне прочное положение, и дочь Канздзанэ станет матерью будущего императора. Но Ёритомо рассудил, что матерью императора должна стать дочь Минамото Мититака. В 1196 г. Канэдзанэ заставили оставить 188
должность регента. Его дочь тоже была вынуждена покинуть двор, а Дзиэн
вернулся к уединенной жизни в горах.
Между тем намерения Ёритомо осуществлять непосредственный контроль над императорским домом потерпели провал. В 1198 г. Готоба отрекся от престола, считая, что положение экс-императора и главы императорского дома избавит его от опеки Минамото и даст возможность для проведения более независимой политики, чем та, которую осуществляли его недавние предшественники на императорском троне. Ёритомо, обосновавшийся в военной ставке, расположенной в Камакура, был взбешен случившимся и хотел даже привести в движение свои дружины, но его планы так и остались неосуществленными. Он умер в
1199 г.
Экс-император Готоба вновь возвысил дом Кудзё: Дзиэна стали приглашать для проведения буддийских церемоний и возвратили на должность главы Тэндай. Увлеченность Готоба поэзией и его давнее знакомство с Дзиэном сыграли, вероятно, свою роль и при составлении престижной поэтической антологии «Синкокинвакасю» («Новое собрание старых и новых песен», 1205 г.), куда вошло 90 произведений Дзиэна. Большее представительство в антологии имел только знаменитый поэт Сайге (1118—1190). Племянник Дзиэна и сын Канэдзанэ — Кудзё Ёсицунэ
— сменил Мотомити на посту регента. Словом, в эти годы дому Кудзё удалось, казалось, вернуть себе все привилегии, которыми он обладал при регентстве Канэдзанэ.
Однако в ту пору межвременья весь строй жизни потерял прочность и основу. Готоба маневрировал между различными группировками, приближая одних и подвергая опале других. В 1206 г. неожиданно умер Кудзё Ёсицунэ, которому не было еще и сорока лет. Однако этого оказалось вполне достаточно, чтобы вновь круто изменить судьбу всего рода Кудзё. Готоба назначил регентом Коноэ Иэдзанэ. Его регентство длилось 14 лет, в течение которых надежды Кудзё вновь сменялись от чаянием. В 1211 г. дочь Кудзё Ёсицунэ стала императрицей. Сам Дзиэн в 1212 и 1213 гг. дважды получал должность главы Тэндай, хотя отношения его с Готоба уже не достигали прежней степени доверительности. Возможно, потому что экс-император все силы направлял для ограничения влияния военной ставки (бакуфу), в то время как члены дома
Кудзё поддерживали с военными тесные связи, включая матримониальные.
1221 г. принес дому Кудзё новый успех: внук Кудзё Ёсицунэ взошел на трон под именем Тюке, а Кудзё Митиэ (1193—1252) был назначен регентом престолонаследника, рожденного дочерью Ёсицунэ. Если учесть к тому же, что двухлетний сын Митиэ — Ерицунэ — стал преемником убитого сегуна Минамото Санэтомо, то следует признать: дому Кудзё удалось захватить ключевые посты в высшем слое бюрократии. Сам Дзиэн отводил Ерицунэ особое место — согласно его планам, он должен был с*гать не только сегуном, но и регентом.
189
Таким образом, Кудзё были заинтересованы в самом существовании института сёгуната, ибо он открывал перед ними возможности даже большие, чем обладал ранее дом Фудзивара: господство Фудзивара зиждилось почти исключительно на использовании генеалогических потенций, заключенных в структуре японского общества, не будучи подкреплено, как оказалось, должной военной силой.
Чтобы осуществились планы Дзиэна, нужно было заручиться поддержкой Готоба. Однако его намерения внушали самые серьезные опасения, поскольку он пытался ликвидировать сё-гунат, который представлял собой параллельный центр власти, в серьезнейшей степени ограничивающий самостоятельность правящего дома. В этой чрезвычайно сложной и неустойчивой ситуации Дзиэн взялся за кисть, чтобы изложить свое понимание хода японской истории, приведшего к нынешнему драматическому положению.
Дзиэн не был историком, если понимать под этим словом объективного наблюдателя. Его вовлеченность в события была слишком велика для беспристрастного повествователя, хотя По-либий, считавший наиболее желательным, чтобы историю писали непосредственные участники событий — политические деятели,— указал бы на Дзиэна как на фигуру, вполне достойную звания историка. Впрочем, слабое развитие гражданских отношений и неравномерность распространения письменной культуры создавали ситуацию, при которой «историком» мог быть только
представитель правящего сословия.
История не была основным ремеслом Дзиэна. Но тем не менее он заслуживает звания историка, ибо в своем произведении, названном им «Гукансё» («Заметки глупца»), ему удалось создать вполне оригинальную концепцию исторического развития Японии, понимаемого им прежде всего как преемственность различных форм правления.
Историк виден и в методах работы Дзиэна. В отличие от автора «Окагами» Дзиэн не скрывается за фиктивными свидетелями события, а открыто признает, что существуют источники информации, которые обладают неравноценной степенью достоверности, и даже предлагает сверять различные отчеты о событиях, чтобы можно было установить истину. Если источник информации не общеизвестен, Дзиэн указывает его. Различает он свидетельства письменные и устные. Разумеется, начатки дифференцированного подхода к истории ни в коей мере не образуют сколько-нибудь последовательной методологии, но тем не менее заслуги Дзиэна перед исторической мыслью Японии следует признать весьма весомыми, ибо он — первый мыслитель, которому удалось до некоторой степени избавиться от пут источника. Освобождение это во многом связано с новым пониманием аудитории произведения.
Обычно полагают, что в отличие от большинства современных авторов, не знающих своего потенциального читателя в
190
лицо, труд Дзиэна предназначался для людей, хорошо ему знакомых:
императора Готоба и его ближайшего окружения. Считается также, что Дзиэн поставил своей целью убедить императора в благотворности сотрудничества между двором и сё-гунатом при организующем посредстве дома Кудзё [Браун и Исида, 1979, с. 418].
Однако утверждение о конкретном адресате «Гукансё» справедливо лишь до некоторой степени. Дело в том, что Дзиэн писал не по-китайски, как то более пристало для докладной записки, подаваемой императору и рассчитанной на прочтение узким слоем придворных, знакомых с
китайской грамотой. Дзиэн, прекрасно владевший и китайским, умышленно обратился к языку японскому. Он утверждал, что исконно японские слова «составляют суть языка Ямато. Всякий знает «х значение. Даже людям низким и работникам многое понятно в предложениях, записанных на родном языке. Если бы я счел эти слова странными, я был бы принужден писать исключительно с помощью иероглифов» [Гукансё, 1967, с. 127]. «Я писал по-японски, имея целью донести понимание принципов истории до людей невежественных и неученых» (там же, с. 322; все ссылки даются по вышеуказанному изданию).
Таким образом, Дзиэн рассчитывал на аудиторию намного более широкую, чем это принято считать. Добровольная самоизоляция Японии в период Хэйан, обострившееся внимание к национальным формам культуры позволили японскому литературному языку, на формирование которого вэньянь безусловно оказал колоссальное влияние, вторгаться в различные области абстрактной мыслительной культуры. Дзиэн был должен оправдывать свой выбор японского языка в качестве средства письменной коммуникации. Но его развитие уже прошло период младенчества. Сам Дзиэн признавался: «Когда я хочу сказать что-нибудь, то вижу, что японские слова, наполненные смыслом, позволяют ясно выразиться относительно обстоятельств в то или иное время» (с. 322).
Новая аудитория предполагала и новые способы подачи материала. Поскольку основные источники, которыми пользовался Дзиэн, были написаны по-китайски, он был должен осуществить по меньшей мере операцию перевода, т. е. парафраз оригинала. Эта операция до определенной степени «разрушает» оригинальный текст, частично теряющий свое внутреннее единство, что создает возможность для более свободного обращения с его составляющими. Подобный прием знаком уже авторам «Эйга-моногатари» и «Окагами», но именно Дзиэн применяет его с наибольшим размахом, последовательностью и осознанием воздействия на аудиторию. Повествование Дзиэна составлено Из ^пересказа определенных пассажей из различных произведений предшествующей исторической традиции. Он свободно переходит из одного периода в другой, отстоящий от него на столетия, уснащая рассказ обширными рассуждениями, т. е.