Материал: Mescheryakov_A_N_Drevnyaya_Yaponia_1417_kultura_i_text

191

II

конструирует текст, не следуя за хронологической последовательностью событий, а подчиняя их внутренней логике повествования,— достижение, унаследованное им от правил построения текста художественной прозы. Как заметил X. Р. Олкер, «искусство изложения, как и соответствующее искусство восприятия рассказа, требует, чтобы мы были в состоянии извлекать конфигурации из последовательности» [Олкер, 1987, с. 437].

Поскольку интерпретационный подход к истории был достаточно непривычен, Дзиэн вынужден обосновывать его. Люди древности, отмечает он, понимали суть дела, лишь только заслышав, о чем идет речь. Писали же они мало (с. 327). Поэтому без должной расшифровки их мысли и дела для людей нынешних, утерявших замечательные свойства предшественников, остаются непонятными. Отсюда и возникает необходимость обращения к толкованию хода истории. Новаторский метод Дзиэ-на закреплен и в самом названии его произведения — «Заметки глупца». Иероглиф «сё», который мы условно переводим как «заметки», в более ранних произведениях исторической мысли не встречается.

Еще более важно следующее: название произведения являет собой характеристику не объекта описания, а его субъекта, что отражает относительно независимую позицию автора. Название «Окагами» («Великое зерцало») тоже представляет собой субъект описания, но оно имеет внеличностный характер и предполагает тождество объекта с субъектом.

Как и в более ранних произведениях, описывающих исторические события, одним из основных методов анализа остается у Дзиэна метод генеалогический, прямо вытекающий из специфики социального функционирования японского мифа. Дзиэн вполне сознавал это свойство в качестве особенности исторического развития Японии. Он отмечал, что если в Китае правителем становится человек, обладающий соответствующими способностями, то в Японии, где правящая династия

не знала перерыва, император мог происходить только из правящего рода. Поэтому свержение династии было для него делом немыслимым даже во времена всеобщего упадка, хотя он и признавал возможность смены императора неправедного. Положение же династии ни в коем случае поколеблено быть не могло (с. 347— 348).

Метод авторов «Эйга-моногатари» и «Окагами» в определенной степени также можно определить как генеалогический. Но хронологические рамки работы Дзиэна намного шире. Если «Окагами» приступает к последовательному изложению событий, начиная с правления Монтоку, то «Гукансё» имеет дело со всеми правителями Японии. Это и неудивительно, ибо интерпретационные задачи, которые ставил перед собой Дзиэн, не знали примера в прошлом. На первый взгляд может показаться, что «Кодзики» и «Нихон секи» не уступают «Гукансё» по размаху

192

рассмотрения исторического материала — ведь они ведут повествование не только об «императорах», но и о деяних богов. Не следует, однако, забывать: «Кодзики» и «Нихон секи» ограничиваются изложением исключительно прошлых событий, а Дзиэн подвергает рассмотрению и будущее, понимаемое им как будущность системы правления.

Несопоставим и уровень теоретического рассмотрения фактов. Представления составителей «Кодзики» и «Нихон секи» можно лишь реконструировать на основе сообщаемых ими сведений, а произведение Дзиэна являет собой развернутую теорию исторического процесса, высказываемую автором вполне осознанно. Если хронологические рамки сочинения достаточно широки — во всяком случае, они превосходят временной охват всех произведений его предшественников, то пространство «Гукансё», напротив, чрезвычайно ограниченно. Оно определяется постоянным пребыванием императора в административносакральном центре страны — столице, где и происходят все события, интересующие Дзиэна. Таким образом, пространство истории еще в большей степени, чем время, можно определить как категорию социально детерминированную. Но если в отношении времени эта концепция

вызывает к жизни амплитуду значительного размаха, то пространство «Гукансё» близится в пределе к точке, где находится император.

Существуют общества, в жизни которых освоение обширного пространства играет чрезвычайно большую роль. Почти карикатурный пример представляет собой Римская империя, где пространство, ввиду непрекращающейся экспансии, мыслилось постоянно расширяющимся [Кнабе, 1985]. Записи японских хроник, повествующие о периоде становления японского государства, сопровождавшегося военными походами против «варваров», вполне соответствуют концепции «расширяющегося пространства». Однако с падением завоевательной активности внимание аристократов все более замыкается на столице. Это яв>-ление хорошо просматривается не только в сочинениях исторических, но также в поэзии и художественной прозе. Восприятие японцами пространства в его историческом развитии (от первых памятников письменности и до упадка исторической роли аристократов) следует определить как постоянно сужающееся.

Книгу Дзиэна можно представить как состоящую из двух частей. В первой из них, в соответствии с установленной Дзиэном процедурой (имеющей немалые соответствия с «Окагами»), правления императоров описываются по следующей схеме: тронные и детские имена, продолжительность правления и жизни, год восшествия на престол (и отречения, если таковое имело место), время назначения престолонаследником, год прохождения церемонии посвящения во взрослые, данные о родителях и» основных деятелях эпохи, хронология девизов правления, чрезвычайно краткий перечень главнейших событий.

193

13 Зак. 494

В этом списке обращает на себя внимание превалирование количественных данных, относящихся к хронологии. Подобная" хронологическая насыщенность повествования, унаследованная Дзиэном от «Национальных хроник», но применяемая им с большей степенью осознания, свидетельствует об окончательном отходе и преодолении мифологического, «событийного» отношения ко времени. В мифе

хронологическая атрибуция производится за счет других событий — чаще всего с помощью слова «затем». События же истории прилагаются к абсолютной временной шкале, которая существует вне зависимости от того, зафиксировано ли какое-нибудь событие в данной временной точке или нет. Поэтому концентрированность событий на исторической хронологической шкале может быть любой — от стремящейся к бесконечности и до нулевой. Плотность же времени мифа одинакова, ибо не терпит событий одновременных, равно как и событийных пустот между ними. Это обстоятельство в достаточной степени предохраняет миф (как и ритуал) от «порчи», поскольку сцепленность отдельных частей не позволяет вклиниваться в текст и разрушать его. Интерполяция же в исторических сочинениях — дело обычное.

Итак, первая часть повествования Дзиэна может быть названа хронологическо-генеалогической. Вторая представляет собой комментируемое автором изложение основных, с точки зрения Дзиэна, событий японской истории. В соответствии с буддийскими представлениями Дзиэн осознавал субстанцию времени подверженной постоянной порче и наделял время самостоятельным бытием. Эсхатологические настроения, подстегиваемые непрекращающимися усобицами и общей нестабильностью всей структуры управления, получили тогда весьма широкое хождение.

После того как сформировалась политическая система доминирования Фудзивара и именно представители этого рода стали определять основополагающие моменты официальной идеологии, высший эшелон государственной власти (т. е. те же самые Фудзивара) теряет всякий стимул к развитию. Идеал состоит в неподвижности, и всякое движение воспринимается как угроза статус-кво. Проанализировав мотивы смены девизов правлений, Иэнага Сабуро вслед за Сайто Дутому пришел к следующему выводу: если в VIII—IX вв. часты смены девизов ввиду появления в Поднебесной счастливых предзнаменований, то начиная с X в., все большее значение приобретает смена девизов в качестве меры, призванной преодолеть неблагоприятные последствия (засуху, наводнение, мятеж), т. е. обеспечить не развитие, а стабильность, возврат к исходному состоянию ГКодай сэйдзи, 1979, с. 524—525].