Воззрения Дзиэна на проблему времени сформировались под непосредственным влиянием «Абхидхармы-коши». Согласно этому сочинению, время представляет собой ротацию четырех кальп. Непрекращающиеся войны его времени убедили Дзиэна 194
в истинности распространенного тогда мнения, что период «конца Закона», начало которого совпадает с последней фазой способностей человека, наступил в 1052 г. Таким образом, Япония включалась в общее течение мирового времени.
Для лучшей ориентировки читателя во времени Дзиэн приводит также и краткую хронологию китайских династий. Смерть Конфуция падает, по его подсчетам, на 7-ой год правления императора Косе (468 г. до н. э.). Однако Дзиэн не ставил перед собой задачу создания сравнительной хронологии, и события японской истории, введенные в теоретическую модель буддийского времени, остаются для него самодовлеющими.
Чрезвычайно важно отметить, что время буддизма (ротация кальп) было циклическим лишь на уровне сугубо теоретическом. Очерченный круг был настолько велик, что воспринимался как прямая. Собственно говоря, отвлеченные рассуждения о природе вещей мало свойственны как Дзиэну, так и японским мыслителям вообще. В своей книге Дзиэн рассматривает вопросы, имеющие по преимуществу значение практическое, и видимый Дзиэну отрезок истории представляется ему прямой, начинающейся со смерти Будды. Этот отрезок является более протяженным, чем длительность японской истории.
Для Дзиэна история Японии начинается с правления полумифического императора Дзимму, чье восшествие на престол традиционно датируется 290 г. после смерти Шакьямуни и ограничивается правлением сотого по счету императора. Дзиэн полагал, что сотое правление станет последним в истории Японии. Он не описывает, что случится после окончания сотого правления, однако по намекам, разбросанным в тексте «Гукансё», вполне ясно: привычный миропорядок будет полностью разрушен. Линейность и конечность истории Японии наполняла его неясными, но ужасными предчувствиями.
Теоретические заключения о порче времени, сформировавшиеся у Дзиэна под влиянием буддийских представлений, он должен был проиллюстрировать на примерах, взятых из японской истории.
Мы уже говорили о том, что интерпретация событий генеалогических являлась для японцев основным предметом исторических размышлений. Положение аристократов оказалось настолько прочным, а социальная дистанция между ними и другими социальными группами — настолько велика, что средневековые истории, по существу, не выработали никакого критерия, кроме генеалогического, для рассмотрения событий прошлого, настоящего и будущего. И хотя Дзиэн не уделяет специального внимания мифу, именно мифологические в своем истоке установки на удержание генеалогической информации во многом определяют содержание работы Дзиэна. Он отмечал, что со времени войны 1156 г. никто не писал «повестей о наследовании» («ёцуги моногатари»). Таким образом, уже в самом названии жанра исторических работ (к которым Дзиэн,
13»
195
несомненно, относил и «Гукансё») определяется суть исторического процесса, как его понимали средневековые японцы.
Несмотря на привычное для средневековья благоговение перед непревзойденными образцами древности, Дзиэн отнюдь не ратует за восстановление принципов управления, существовавших при первых императорах. Наоборот — основная его заслуга как историка заключается именно в том, что он сумел увидеть не только движение исторических реалий, но и смириться с ними. «Я глубоко убежден: принципы (истории) претерпевали изменения со времен древности» (с. 129).
Эти изменения Дзиэн рассматривал в значительной степени как объективные, ибо основу их — порчу времени — он почитал за процесс, малозависимый от волевой деятельности людей. Вероятно, именно потому в отличие от «Окагами» мы почти не встречаем в «Гукансё» (1072 —1086) исторических портретов и анекдотов. О правлении Сиракава Дзиэн писал, что ему известно немало любопытных историй, но
поскольку они не важны для понимания общего хода истории, то он предпочитает опустить их.
Вообще говоря, умолчание (т. е. избирательное отношение к источникам) является необходимым условием создания исторического сочинения, подобного «Гукансё». Дзиэн не раз замечает, что вынужден сокращать свое повествование ввиду общеизвестности факта или же его недостаточной значимости. Вполне свободно обращается он и с фактами, достаточно далеко разделенными во времени. Для подтверждения своих мыслей он может сообщать как о событиях прошлых, так и будущих (от носительно временной точки, о которой идет речь в данный момент).
Движение истории и времени Дзиэн признавал самодостаточным. Задача же людей сводилась к тому, чтобы наилучшим способом приноровиться к изменениям и не пытаться остановить бег времени. Сам Дзиэн рассчитывал, что открытие им изменяющихся принципов принесет мир в души людей, которые будут избавлены от бесплодных метаний.
Хронологическо-генеалогическая часть повествования Дзиэна чрезвычайно лапидарна. Автор редко позволяет себе комментировать факты, почерпнутые им из исторических источников прошлого. Но всетаки позволяет. Не вдаваясь пока в их существо, отметим лишь, что подобное оценочное отношение к событиям составляет разительный контраст по сравнению с максимально деперсонализированной позицией составителей «Национальных хроник», где хронисты обладают правом на суждение лишь с точки зрения отбора фактов, что в известной мере «уничтожает» наблюдателя и придает сообщаемым сведениям характер абсолютных истин. Составитель хроники не имеет фиксированного места в пространстве и присутствует везде — от столицы и до самого отдаленного уголка глухой провинции. Не имеет составитель места и во времени — ему одинаково извест-
196
ны события как начальной, так и конечной временной точки занимающего его периода. Что же до Дзиэна, то у читателя его произведения не возникает сомнений относительно того, из какой временной (и
пространственной — в смысле совпадения или несовпадения ее с местом события) точки он наблюдает бывшее и настоящее.
Дзиэн, безусловно, тоже осуществляет выбор. Но роль регистратора чужда ему. Собственно говоря, все факты (за исключением событий ему современных) Дзиэн почерпнул, естественно, из тех или иных письменных источников прошлого, известных в большинстве своем и нам. Задача же Дзиэна состоит не столько в фиксации, сколько в рассуждении.
Вторая часть сочинения посвящена по преимуществу изложению исторических идей самого Дзиэна. Первую часть книги можно было бы назвать «Факты», а вторую — «Интерпретация».
Основным временным модулем исторической схемы Дзиэна является правление одного императора. Само деление истории на «поколения» переходит в историю из мифа, где хронология появления божеств исчисляется именно поколениями. Продолжительность правления служит определенным индикатором праведности императора. С горечью Дзиэн констатирует, что, хотя императоры Рэйдзэй (967—969) и Кадзан (984— 986) жили долго, их правления были весьма короткими. Личная судьба кого бы то ни было мало интересует Дзиэна. Лишь соединенная с определенным местом в государственной иерархии, она обретает историческое бытие.
Начальные тринадцать правлений, образуют, согласно Дзиэ-ну, первый этап японской истории *, когда принцип истории заключался в том, чтобы передача трона осуществлялась непосредственно от отца к сыну. Но поскольку сын тринадцатого императора — Яматотакэру — преждевременно скончался, то место на троне занял внук Сэйму (131— 190) —Тюай (192—200). Начиная с этого времени первоначальный принцип дополняется вторым: если у нынешнего императора нет сына, то на престол восходит внук предыдущего императора (с. 130—131), хотя идеальным способом наследования остается передача власти от отца к сыну. Этот идеал выражается посредством буддийского термина — сёбо (истинный закон). Таким образом, Дзиэн увязывает в единую понятийную систему генеалогические категории, столь высоко ценимые синтоизмом, с
общим (буддийским) толкованием времени.
До 12-го императора управление осуществлялось исключительно самими потомками Аматэрасу, но при Кэйко (71—130) впервые появляется должность Первого министра, т. е. появляется еще один принцип, согласно которому министры должны » помогать императору в обременительных делах управления.
* В отличие от мифа, где числа, относящиеся к поколениям богов, имеют сакральный смысл, нумерация правлений императоров в истории лишена символических характеристик.
197
Вторым крупным периодом японской истории, который выделяет Дзнэн, являются двенадцать в основном непродолжительных правлений — от Ритю (400—405) до Сэнка (535—539). До них особняком стоит правление Нинтоку (313—399), чье пребывание на троне историк трогательно характеризует в терминах конфуцианства, считая Нинтоку идеальным правителем прошлого, поскольку он проявлял заботу о простом люде. Такую оценку Нинтоку Дзиэн воспринимает от свода «Нихон секи».
В целом, однако, японские хроники и историки не были склонны этически оценивать своих государей, наследуя архаическое понимание функций правителя как верховного жреца. Вот почему такое возмущение вызывает у Дзиэна его современник Гохорикава (1221 —1232), чья церемония восхождения на престол была проведена с отклонениями от привычных правил (с. 124).
Личные особенности правителей мало интересуют Дзиэна. В равной степени это относится и ко всем другим людям. Если же речь все-таки заходит о чувствах и привязанностях, то почти исключительно в негативном контексте, ибо эмоции только мешают соблюдению этикетности. Рассуждая об универсальности упадка, Дзиэн отмечает, что и люди простые действуют ныне под влиянием чувств и преступают законы (с. 200)*. Похвалы же удостаивается Фудзивара Ёринага, который, несмот ря на его испортившиеся отношения со старшим братом Тадамити,