Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

была написана им в возрасте двадцати шести лет. Эту книгу ему суждено было перерабатывать, утолщать и иногда смягчать на протяжении всей своей жизни. Мысль Моски проста и почти очевидна: все упорядо­ченные общества состоят из большинства, лишенного всяческой политической власти, и меньшинства, об­лаченного всей полнотой власти, т.е. «политического класса» (это понятие до сих пор используется в Италии в том смысле, какой ему придал Моска). Это прозре­ние — «золотой ключик к тайнам человеческой исто­рии», как написал в предисловии к самой известной книге Моски редактор англоязычного издания¹⁰ — было затем неоднократно использовано в множестве доктринальных и полемических целей.

Прежде всего Моска с удовольствием отмечал, что основные политические философы от Аристотеля до Макиавелли и Монтескье, вводя свои почтенные классификации форм правления (монархии и респуб­лики, аристократии и демократии), сосредоточивали внимание лишь на поверхностных чертах политиче­ских режимов. Моска показывал, что все эти формы подчинялись одному и тому же принципу фундамен­тальной дихотомии между теми, кто правит, и теми, кем правят. Чтобы наконец создать истинную науку политики, необходимо понять, как «политический класс» рекрутирует новых членов, удерживает власть и легитимирует себя посредством идеологий, которые Моска называет «политическими формулами», таки­ми как «божественная воля», «мандат от народа», и прочих очевидных маневров.

Развенчав своих прославленных предшественников, Моска берется за своих современников и за их предло­жения по улучшению общества. Яркой иллюстрацией силы его нового концептуального аппарата служит рас­смотрение им социализма. Он начинает со скромного, на первый взгляд, тезиса: «Коммунистические и кол­

лективистские общества, вне всякого сомнения, будут управляться чиновниками». Как саркастически замеча­ет Моска, социалисты обычно забывают эту «деталь», которая имеет решающее значение для правильной оценки предлагаемых общественных установлений: вкупе с мерами по истреблению независимой эконо­мической и профессиональной активности, правление этих властных чиновников приведет к государству, в котором «всем заправлять будет единая, подавляющая, всеобъемлющая и всепоглощающая тирания»¹¹.

Основной интерес для Моски представляла его страна и ее политические перспективы. После не­долгого восторга от Рисорджименто итальянские ин­теллектуальные и профессиональные классы глубоко разочаровались в клановой политике, которая распро­странилась во вновь объединенной стране, особенно на юге. Вооруженный своими идеями и обеспокоен­ный состоянием этого региона, Моска решил раз и на­всегда доказать, что — все еще несовершенные — де­мократические институты Италии оказались не более чем притворством. Вот его объяснение:

Правовое допущение о том, что политический представи­тель избирается большинством голосов, составляет основу нашей формы правления. Многие люди слепо верят в его истинность. Однако факты показывают нам совсем иную картину. Эти факты доступны каждому. Всякий, кто при­нимал участие в выборах, прекрасно [benissimo] знает, что не кандидат избирается электоратом, а скорее сам изби­рает себя с их помощью. Или, если уж это звучит совсем не­приятно, можно сказать, что его избирают друзья. Другими словами, статус кандидата — это всегда работа группы лю­дей, объединенных во имя общей цели, организованного меньшинства, которое фатально и неизбежно навязывает свою волю дезорганизованному большинству¹².

Едва ли тезис о тщетности был когда-либо выражен столь же четко. Избирательное право не может ничего изменить в существующей структуре власти в обще­стве. «Имеющий глаза увидит» — одно из любимых выражений Моски, — что «правовой и рациональной основой любой политической системы, допускаю­щей народные массы к представительству, является ложь»¹³.

Протест Моски против возникающих демократиче­ских институтов отличается от возражений его совре­менников, например, от возражений Густава Лебона. Моска рассматривает эти институты как нечто бес­сильное, как упражнения в тщетности и лицемерии; его отношение к ним и их сторонникам есть нечто среднее между иронией и презрением. Наоборот, Ле- бон рассматривает распространение избирательного права и демократических институтов как зловещие и опасные проявления, так как они способны навязать власть толпы со всем ее безумием и склонностью па­дать ниц перед демагогами. Моска высмеивает право голоса, потому что оно не в силах ничего изменить, об­речено на провал и не может остаться верным своим обещаниям и предоставить людям больше власти; Ле- бон же критикует его из-за всех тех бедствий, которые падут на государство, реши оно оставаться верным этому принципу.

Тем не менее нельзя утверждать, что оба этих тезиса полностью различны. Предлагая ряд доводов в пользу того, что избирательное право окажется неспособным принести те позитивные результаты, на которые рас­считывают его наивные поборники, Моска все же до­бавляет и несколько причин того, почему распростра­нение этого права может лишь ухудшить нынешнее положение дел — другими словами, он переходит с тезиса о тщетности на тезис об извращении. Те нару­шения, которые станут результатом манипуляций со

стороны «политического класса», скажутся на качестве кандидатов на государственные должности, что отвра­тит наиболее достойных граждан от участия в обще­ственных делах¹⁴. Кроме того, в целом ряде статей, на­писанных до Первой мировой войны, Моска выступает против отмены образовательного ценза как условия участия в выборах, полагая, что многие необразованные граждане — это безземельные крестьяне с юга и предо­ставление им права голоса лишь усилит власть крупных землевладельцев¹⁵. Складывается впечатление, что он попросту раз и навсегда невзлюбил выборы, процедуру голосования и само право голоса и с тех пор использо­вал каждый правдоподобный аргумент для того, чтобы дать отдушину своим эмоциям.

Теория Парето о доминировании элит как констан­те истории близка к теории Моски как по своему ана­лизу, так и по своему риторическому использованию. Более или менее полно она сформулирована уже в его работе «Курс политической экономии» (1896-1897); гораздо более поздняя работа «Трактат по общей со­циологии» (1915) лишь добавляет теорию циркуляции элит. Язык Парето, особенно в «Курсе», звучит пона­чалу несколько необычно и напоминает язык «Ком­мунистического манифеста» (возможно, это было сде­лано сознательно): «Борьба определенных индивидов за присвоение себе богатства, производимого други­ми, составляет важнейший факт, определяющий всю историю человечества»¹⁶. Однако в том же самом па­раграфе Парето уже дистанцируется от марксизма, ис­пользуя термин «ограбление» вместо «эксплуатации» или «избытка», а также ясно дает понять, что ограбле­ние есть нечто должное для доминирующего класса,

захватившего контроль над государством, которое он называет машиной для ограбления. Решающий вывод, напоминающий вывод Моски, следует почти тут же: «И не важно, кто этот самый правящий класс — оли­гархия, плутократия или демократия»¹⁷.

Мысль, которую Парето пытается донести, такова: де­мократия может быть по отношению к народу столь же «грабительской», что и любой другой режим. Ссылаясь на пример города Нью-Йорка, возможно, опираясь на статьи об американской политической системе, напи­санные Моисеем Острогорским и опубликованные во Франции в конце 1880-х годов¹⁸, Парето отмечает, что метод рекрутирования правящего или «грабительского» класса никак не связан с методом или степенью самого ограбления. Правда, он упоминает, что когда рекрутиро­вание элит осуществляется за счет демократических вы­боров, а не за счет наследования или кооптации, шансы на ограбление масс могут быть куда выше¹⁹.

Таким образом, согласно Парето, введение всеоб­щего избирательного права и демократических изби­рательных процедур не может привести ни к каким реальным политическим или общественным измене­ниям. Видимо, не было уделено должного внимания тому факту, что эта позиция примечательным обра-

зом перекликается с его работой, посвященной рас­пределению прибылей, которая сделала его знамени­тым среди экономистов сразу после ее публикации в 1896 г. одновременно и в отдельном издании, и как часть «Курса»²⁰. Вскоре после получения кафедры в Лозанне Парето начал собирать данные о частоте рас­пределения индивидуальных доходов в разных стра­нах в разные эпохи, он пытался доказать, что это рас­пределение следует простой математической формуле. Более того, основной параметр (альфа Парето) в этой формуле, как оказалось, имеет очень схожее числовое выражение для всех имеющихся распределений. Дан­ные результаты заставили как его, так и его современ­ников предположить, что он открыл закон природы (собственно, он сам написал: «Тут мы имеем дело с законом природы»²¹), а его выводы получили извест­ность как закон Парето. Авторитетная энциклопедия экономики тех лет, «Словарь политической экономии Palgrave»²², содержала статью под таким названием, написанную выдающимся экономистом из Кембрид­жа Ф.Й. Эджвортом, принимавшим участие в научных дискуссиях вокруг выводов Парето.

Успех Парето был вскоре повторен еще одним ав­тором. В 1911 г. социолог Роберт Михельс, на которо­го значительное влияние оказали и Моска, и Парето, сформулировал в своей книге «Политические партии» так называемый железный закон олигархии²³. Соглас­

но этому закону политические партии, профсоюзы и прочие массовые организации неизбежно попадают в зависимость от мощнейших обслуживающих себя и стремящихся себя увековечить олигархий, которые игнорируют все попытки демократического контроля или же низового участия.

Раз уж Парето возвел свои статистические выводы о распределении прибыли в ранг закона природы, то отсюда просто должны были последовать важные по­литические следствия. Отныне можно было утверж­дать, что, как и в случае вмешательства в закон о спро­се и предложении, пытаться изменить столь базовый и неизменный аспект экономики, как распределение прибыли, будь то путем экспроприации, обложения налогами или же социально-ориентированного зако­нодательства, просто не имеет смысла — это ни к чему не приведет (в лучшем случае). Единственный способ улучшить экономическое состояние беднейших клас­сов — повысить совокупное богатство²⁴.

Основной целью полемического использования новых законов было желание оспорить социалистов, электоральные перспективы которых во многих стра­нах были самыми оптимистичными. Как замечает ре­дактор собрания сочинений Парето:

Ненависть по отношению к социализму придала Паре- то необычайную страстность: какой же это прекрасный повод показать со всеми доказательствами на руках, что распределение прибыли предопределено фундаменталь­ными силами..! Если все увенчается успехом, то тогда предложения социалистов определенно будут отнесены к разряду утопий²⁵.

Одновременно выводы Парето относительно рас­пределения прибыли вызвали значительные сомне­ния относительно способности реформистской де­

мократической политики, основанной на всеобщем избирательном праве, достичь куда более скромных целей, вроде сокращения разрыва в доходах. И тут за­кон распределения Парето давал основания сделать тот же вывод, что и в случае с его идеями о государ­стве как «машине для ограбления»: как в экономиче­ской, так и в политической сфере демократические устремления просто обречены на тщетность, так как они идут против имманентного порядка вещей. По­лемический пыл обращен против наивности тех, кто пытается изменить то, что неизменно по своей приро­де. Снова, как и в случае с Моской, аргумент обогащен штрихами эффекта извращения. Идти против поряд­ка вещей не просто тщетно; как утверждает Парето в статье, написанной для широкой публики: «попытки государственного социализма искусственно изменить это распределение прибыли имеют своим первым следствием разрушение богатства. Таким образом, ре­зультат оказывается прямо противоположным тому, к чему стремились: жизнь бедных ухудшается, а вовсе даже не улучшается»²⁶.

Очевидно, авторы тезиса о тщетности отнюдь не удовлетворены своим аргументом, как бы тонко он ни был сформулирован: где только это возможно, они ищут эффект извращения, чтобы усилить, приукрасить и сделать свой тезис полноценным. Даже Лампедуза, стратег социальной неподвижности, предсказывает в конце своего романа, что данная неподвижность в свое время сменится деградацией: «А потом все будет по-другому, но еще хуже. Мы — леопарды, львы; те, кто придет на смену, будут шакалишками, гиенами»²⁷.

Вклад итальянской социальной науки в тезис о тщетности впечатляет. Группа, в которую входят Мо­ска, Парето и Михельс и которую принято называть «теоретиками элит», развивала его систематически и во

всех направлениях²⁸*. Как уже отмечалось, социальная и политическая отсталость Сицилии искушала Моску утверждать, что введение всеобщего избирательно­го права ничего не сможет сделать с существующими формами господства. Неверие в возможность перемен было сущностью работы Моски, таковым было и со­ответствующее убеждение в неограниченной способ­ности существующих властных структур впитывать и ассимилировать изменения.

Однако Италия не может претендовать на моно­польное обладание такого рода мышлением. Как это ни странно, тезис о тщетности можно встретить также и в Англии XIX в., которая была тогда в авангарде эко­номической современности и постепенной демокра­тизации Европы:

Принимайте какие угодно законы, утверждайте всеоб­щее избирательное право... как нерушимый закон. Вы по-прежнему далеки от равенства. Политическая власть поменяла свою форму, но не суть... Самые сильные так или иначе продолжат управлять... В чистой демокра­тии правителем будут махинаторы и их друзья... Лидер профсоюза в такой же степени является правителем над членами организации... в какой глава семьи или же фабрики является правителем над своими слугами или рабочими.

Тут уже есть и Моска, и Михельс, сведенные воеди­но за несколько лет до того, как они выдвинули свои примечательные тезисы. Эта цитата была из работы Джеймса Фитцджеймса Стивена «Свобода, равенство, братство». Впервые она была опубликована в 1873 г., сочинение представляет собой обширную критику

эссе Джона Стюарта Милля «О свободе» (1859)²⁹. Воз­можно, поводом к ее написанию послужило то, что значительное расширение права голоса, достигнутое благодаря Акту о реформе 1867 г., так и не принесло значимых изменений в управление Англией, несмот­ря на все опасения по поводу знаменитого «прыжка в темноту» (см. главу 4). Странным тут является то, что схожесть с идеями итальянских теоретиков никак не вяжется с основным возражением, которое Стивен выдвигал против всеобщего избирательного права и которое было куда более традиционным: «данное пра­во извращает то, что я полагаю истинным и естествен­ным отношением между мудростью и безумием. Я по­лагаю, что мудрые и благие мужи должны управлять мужами глупыми и порочными»³⁰. Подобное утверж­дение, вполне распространенное в то время среди про­тивников Акта о реформе и всеобщего избирательного права как такового, подразумевает, что установление демократии пойдет во вред, а не то, что все останется как есть (суть тезиса о тщетности).

СОМНЕНИЯ В СПОСОБНОСТИ ГОСУДАРСТВА ВСЕОБЩЕГО БЛАГОСОСТОЯНИЯ «ОБЕСПЕЧИВАТЬ БЛАГОПОЛУЧИЕ» БЕДНЫХ

Консервативная критика государства всеобщего благосостояния обычно опирается на традиционные экономические представления о рынках, равновесии

рыночных процессов и болезненности вмешательства в эти процессы. Критика указывает на различные пла­чевные и контрпродуктивные последствия выплат без­работным, обездоленным и бедным. Как утверждается, эти благие деяния на самом деле способствуют «без­дельничанью и порочности», усиливают зависимость, уничтожают иные более конструктивные механизмы поддержки и в конечном счете погружают бедных еще глубже в трясину нищеты. Таков эффект извращения от вмешательства в дела рынка.

Однако для того чтобы данный эффект начал дей­ствовать, государство благосостояния должно иметь как минимум одно реальное достижение: оно должно осуществлять выплаты и следить, чтобы они действи­тельно доходили до бедных. Лишь после этого все зло­получные последствия (бездельничанье, зависимость и т.д.) могут предстать во всей красе.

Тут возникает линия несколько иной критики. А что если выплаты так никогда и не достигнут за­планированного адресата, что если вместо этого они будут перенаправлены на иные социальные группы с куда большими возможностями?

Данный аргумент имеет много общего с осуждени­ем Моской и Парето демократических выборов как бессмысленного притворства (в противовес Лебону, который говорил о чрезвычайной опасности необуз­данных масс). Этот тезис несет в себе нечто «оскор­бительное», что, как было отмечено ранее, есть одна из характерных черт тезиса о тщетности. Если будет показано, что государство всеобщего благосостояния оказывается выгодным именно среднему классу, а во­все не бедным, его поборники будут выглядеть уже не только наивными в отношении потенциальных побочных эффектов; их можно будет заподозрить в преследовании собственных интересов либо в смысле изначальной заботы о своем теплом местечке, либо в смысле умения переложить значимую часть некогда доступных средств в свои собственные карманы.

Очевидно, что если этот тип аргументации сможет приобрести хоть какую-то степень правдоподобности, его последствия будут разрушительными. Притязания со стороны государства всеобщего благосостояния бу­дут разоблачены как мошенничество; а критики смо­гут подать себя как настоящих защитников бедных от цепких паразитарных групповых интересов. И никто уже больше не сможет обвинить критиков в недостат­ке сострадания.

Какой бы привлекательной ни была данная аргумен­тация для противников государства всеобщего благосо­стояния, масштаб ее использования в последние годы не так уж велик. Это объясняется двумя обстоятель­ствами. Во-первых, в данном случае тезис о тщетности слишком очевидно не согласуется с тезисом об извра­щении. Требуется невероятная софистическая изворот­ливость, чтобы утверждать, что социальные выплаты одновременно запускают эффект извращения относи­тельно закономерностей поведения бедных и не дости­гают этих самых бедных. Вторая причина относится к дискуссиям в США. Основной спор вокруг реформы социальной системы касался программ — в основном программы помощи семьям с детьми, находящимися на иждивении, — адресат которых должен был пройти проверку нуждаемости; при условии отсутствия особой коррупции и изъянов в управлении вероятность того, что средства достанутся не тем, кому нужно, достаточ­но мала. Следовательно, основная линия политической и экономической аргументации против государства благосостояния должна строиться иначе.

Тем не менее тезис о тщетности или «отклонении от целей» все же сыграл значимую роль в дискуссиях. Особенно это очевидно в случае с «Великим обще­ством» Линдона Джонсона, когда нередко раздавались голоса, утверждавшие, что новые социальные програм­мы служили интересам, прежде всего, больших групп чиновников, социальных работников и разных иных лиц, которые изображались жадными до власти бю­

рократами, стремящимися увеличить свои ведомства и привилегии. Собственно, основанные на проверке нуждаемости социальные программы, выплаты кото­рых в идеале должны быть неуязвимы для обвинений в «отклонении от целей», на самом деле чувствитель­ны к подобного рода аргументам. Управлять подобны­ми программами гораздо сложнее, чем программами страхового типа с четко обозначенными категориями, где решение принимается автоматически после четко оговоренного события или критерия: возраст, утрата работы, несчастный случай, болезнь или смерть.

Тезис о тщетности в форме только что описанно­го аргумента об «отклонении от целей» иногда вы­двигался в качестве основного возражения против государства благосостояния. Одним из самых ранних примеров этого стала нашумевшая небольшая статья Джорджа Стиглера, лауреата Нобелевской премии по экономике из Чикаго. Статья носила несколько загадочное название «Закон Директора относитель­но перераспределения общественных доходов»³¹. Как оказывается, Директор — это имя коллеги Стиглера из Чикаго (Аарон Директор, зять Милтона Фридма­на), Стиглер преподносит его как автора «закона». Возможно, он был сформулирован в личных беседах, потому что в опубликованных работах Директора ни­чего подобного нет. Согласно Стиглеру, Директор по­лагал, что «общественные траты в основном улучшают положение среднего класса, финансируются же они из налогов, которые в основном собираются с богатых и бедных». Однако чуть ранее в своей статье Стиглер несколько смягчает роль богатых, он утверждает, что общественные траты на такие цели, как образование, жилищное строительство и общественная безопас­ность, если рассматривать их в связке с теми налогами, которые их обеспечивают, представляют собой одоб­ренное государством перетекание доходов от бедных

к среднему классу. Как такое возможно при демокра­тии? Объяснение Стиглера крайне просто. Средний класс сначала выстраивает избирательную систему так, чтобы сократить количество бедных, принимаю­щих участие в голосовании, что достигается за счет образовательного ценза и условий регистрации изби­рателей; получив контроль над политической властью, средний класс подправляет налоговую систему, чтобы та служила его интересам. Приводится ряд эмпириче­ских свидетельств: высшее образование в Калифор­нии и других штатах субсидируется из казны штата, но блага университетской системы достаются преиму­щественно детям среднего и высшего класса; точно так же полиция служит преимущественно интересам обеспеченных классов; и т.д.

Подобная аргументация прекрасно знакома со вре­мен марксистской традиции, которая, по крайней мере в своей более примитивной или «вульгарной» разно­видности, рассматривает государство как «чрезвычай­ный комитет буржуазии» и разоблачает как лицемерие любую претензию на то, что оно может сознательно служить общим интересам. Удивительно встретить подобную «подрывную» аргументацию у некоторых патриархов системы «свободного предприниматель­ства». Но это отнюдь не первый случай того, как об­щая ненависть сближает совершенно разных людей. Общая ненависть — это ненависть попыток реформи­рования некоторых несправедливых или неудачных черт капиталистической системы посредством обще­ственного вмешательства и особых программ. Край­не левые критикуют подобные программы, потому что они боятся их успеха, который может привести к ослаблению революционного пыла. Со стороны пра­вых, а также со стороны наиболее ортодоксальных экономистов они подвергаются критике и насмешкам, потому что всякое вмешательство государства, осо­бенно рост государственных расходов на что угодно, кроме поддержания правопорядка и, возможно, обо­

роны, рассматривается как вредное или тщетное вме­шательство в систему, которая считается самоуравно­вешивающейся.

К «закону Директора» Стиглера часто обращались (с должными ссылками и без) в последующие годы, когда имело место усиление нападок на государство всеобщего благосостояния. В 1979 г. Милтон и Роуз Фридман опубликовали работу «Свобода выбирать». В книге есть глава «От колыбели до могилы», в кото­рой они среди прочих возражений против государства всеобщего благосостояния написали следующее:

Много программ приносят выгоду группам со средними и высокими доходами, а не бедным слоям населения, ради которых они предположительно создавались. Бедные, как правило, не только не обладают квалификацией, имею­щей ценность на рынке труда, но и умениями, необходи­мыми для достижения успеха в политическом сражении за фонды. На деле их положение на политическом рынке еще менее выигрышно, чем на экономическом. Коль ско­ро прекраснодушные реформаторы, которые могли бы заставить работать введенные ими социальные инстру­менты, уходят, принимаясь за очередную реформу, бед­няки остаются предоставленными самим себе, и почти наверняка над ними возьмут верх те группы, которые больше способны воспользоваться преимуществами этих программ³².

Через пару лет тот же аргумент был воспроизведен Гордоном Таллоком, для чего ему понадобилось на­писать целую книгу. Ее название — «Социальная под­держка для зажиточных»³³ — говорит само за себя. Едва ли она оказала хоть какое-то влияние, что отча­сти обусловлено самим названием, отчасти тем, что в ней было еще меньше фактов, чем в десятистраничной статье Стиглера. То же можно сказать и о более развер­