Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

к абсурду тезиса в его наиболее опасной форме. Сам аргумент явно представлял собой следствие страст­ных национальных симпатий Шелера во время войны. Собственно, сразу же после войны Шелер отверг как пагубное «немецкое заболевание» ту самую комбина­цию Innerlichkeit⁴²* с рабским отношением к власти, ко­торую он еще три года назад преподносил как «закон человеческой природы», как неустранимую характе­ристику немецкой разновидности демократии!⁴³

ГОСУДАРСТВО ВСЕОБЩЕГО БЛАГОСОСТОЯНИЯ КАК УГРОЗА СВОБОДЕ И ДЕМОКРАТИИ

Тезис о том, что движение в сторону демократии ставит под угрозу индивидуальные свободы, полнее всего был разработан в Англии во второй половине XIX в. Как уже указывалось, причина этого заключа­ется в неравномерном развитии «свободы» и «равен­ства» (в смысле равных избирательных прав для муж­чин) в более крупных европейских государствах: лишь в Англии индивидуальные права были крепко укоре­нены в истории страны, и потому, когда мощные по­литические силы начали ратовать за расширение тогда еще очень ограниченного избирательного права, их вполне можно было изображать как нечто, что может в результате пострадать (этому сильно способствова­ли наблюдения за потрясениями во Франции).

Теперь я перехожу к последующему воплощению тезиса об опасности. Гораздо более современный и знакомый аргумент — это аргумент о том, что государ­

ство благосостояния ставит под угрозу как индивиду­альные свободы, так и демократическое правление. Как это ни удивительно, но корни данного аргумента также восходят к Англии: он был намечен Фридри­хом Хайеком в его знаменитой работе «Дорога к раб­ству» (1944), написанной в Лондоне во время Второй мировой войны⁴⁴. Тот факт, что новая разновидность тезиса об опасности также возникла в Англии, вовсе не так случаен, как может показаться. Как и в 1860-х, в 1930-х годах индивидуальные свободы (подобно де­мократическому правлению сегодня) в Англии были живы и здоровы; и вновь можно было вполне прав­доподобно писать об угрожающей им опасности как потому, что они составляли часть прочной традиции, так и потому, что в другой «развитой» стране, на этот раз в Германии-Австрии, они были поглощены враж­дебными силами. Подобно тому, как в Англии 1860-х возник большой запрос на значительное расширение права голоса, во время Великой депрессии в Англии 1930-х — отчасти под влиянием Кейнса — также уси­лились требования более активного участия государ­ства в экономике. В этот самый момент Хайек, человек с опытом проживания в Австрии, который прекрасно понимал всю хрупкость свободы, опубликовал свое красноречивое предупреждение о том, что государ­ственное вмешательство в «рынок» может оказаться разрушительным для свободы.

В книге есть глава девятая, которая называется «Сво­бода и защищенность», она посвящена именно вопро­сам социальной политики. Сегодняшние неоконсерва­торы, прочитай они ее, были бы поражены, ведь Хайек заходит удивительно далеко в своей поддержке того, что позднее будет названо государством всеобщего благосостояния. Он выступает за «гарантированный минимум для всех», т.е. за «минимум в еде, жилье и одежде, достаточный для сохранения здоровья и ра­

ботоспособности», равно как и за государственные га­рантии от болезней, несчастных случаев и природных катастроф. Конечно, он критикует особый род «пла­нирования, опасного для свободы, ...планирования во имя защищенности», кроме того, он предупреждает, что «действия правительства, предоставляющего при­вилегии защищенности то одной социальной группе, то другой, очень быстро могут привести к созданию условий, в которых стремление получить гарантии экономической стабильности окажется сильнее, чем любовь к свободе»⁴⁵. Но все же критика Хайеком поли­тики государства всеобщего благосостояния остается необычайно сдержанной, учитывая весьма воинствен­ный задор книги во всех остальных отношениях. Воз­можно, он просто не мог не разделять — или просто не хотел задевать — всепоглощающее чувство соли­дарности и общности, столь характерное для Англии времен войны. Отражением подобного чувства ста­ла почти единогласная поддержка со стороны обще­ственного мнения доклада Бевериджа, этой Великой Хартии государства всеобщего благосостояния, кото­рый был опубликован в 1942 г., т.е. примерно за год до «Дороги к рабству»⁴⁶. Как мы увидим, позиция Хайека стала гораздо более критической, как только настрое­ния времен войны сошли на нет, а политика государ­ства всеобщего благосостояния в целом ряде стран в первые послевоенные десятилетия усилилась.

При всей своей сдержанности «Дорога к рабству» все же дает достаточное основание для вывода о том, что государство всеобщего благосостояния ставит под угрозу свободу и демократию. Книга была направле­на прежде всего против «планирования», против того, что Хайек трактовал как тенденцию или принуждение

к более активной роли государства в различных об­ластях экономической политики. Однако его аргумен­тация была настолько общей, что она оказалась как нельзя кстати, когда меры по социальной поддержке стали главной темой повестки дня реформаторов.

Базовая структура аргументации была на удивление простой: любая подвижка государства, направленная на увеличение его роли, представляет угрозу для сво­боды. Данное утверждение опиралось на следующие соображения: 1) люди готовы согласиться лишь с очень небольшим количеством общих целей; 2) чтобы быть демократическим, государство должно опираться на согласие; 3) таким образом, демократическое государ­ство возможно лишь в том случае, если оно ограничи­вает себя немногими действиями, по поводу которых возможно всеобщее согласие; 4) если государство все же надеется взвалить на себя дополнительные важные функции, то окажется, что это возможно лишь путем принуждения. Таким образом, как свобода, так и де­мократия окажутся уничтоженными. «Цена, которую мы должны платить за демократическую систему, это ограничение государства теми областями, в которых может быть достигнуто согласие». Так Хайек сформу­лировал свою основополагающую мысль уже в 1938 г. в работе, которую он упоминает в предисловии к сво­ей «Дороге к рабству». Там указано, что в этой работе содержится «главная идея» его книги⁴⁷. Другими сло­вами, путь к «рабству» в любой стране заключается в монотонном расширении полномочий государства. Данный упрощенный тезис так и остался основопола­гающим ядром тезиса об опасности в его применении к государству благосостояния.

Сам Хайек перешел к открытым нападкам на госу­дарство всеобщего благосостояния в своей следую­

щей ключевой работе «Конституция свободы» (1960). Данной теме посвящена вся третья часть работы (гла­вы 17-24), которая называется «Свобода в государстве всеобщего благосостояния». В первой главе этой ча­сти «Упадок социализма и восхождение государства всеобщего благосостояния» Хайек ретроспективно почти открыто сожалеет о том, что в работе «Дорога к рабству» он избрал неверный путь; по целому ряду выявляемых им причин основные объекты крити­ки данной книги, т.е. «планирование» и социализм в их ортодоксальной марксистской разновидности, в послевоенный период практически утратили свою привлекательность как для рабочих, так и для интел­лектуалов. Но все обстоит отнюдь не так хорошо, как хотелось бы, все еще есть угрозы, которых необходимо опасаться: эти угрозы даже более страшны, так как они куда коварней. Прежние социалисты и сторонники планирования сегодня ратуют за «распределение при­были, которое бы соответствовало их представлению о социальной справедливости... следовательно, хотя социализм и перестал быть осознанной целью, до сих пор нет никакой уверенности в том, что мы не устано­вим его, пусть и непреднамеренно»⁴⁸.

С точки зрения такого подхода именно государ­ство всеобщего благосостояния отныне оказывается главной угрозой свободе. Хотя некоторые здравые формулировки из «Дороги к рабству» сохраняются — например, на первых страницах главы о социальной защите — в основном тексте Хайек, по сути, разверты­вает тотальную детальную критику. Так, социальная защита осуждается (в несколько общих понятиях) на том основании, что распределение прибыли сегодня повсеместно превратилось в «настоящую признанную цель» этой защиты. Главный же мотив снова и снова — мотив опасности: «Свобода оказывается под угрозой, когда государство получает эксклюзивную власть

оказывать определенные услуги; эта власть, чтобы до­стичь своих целей, просто должна прибегать к контро­лируемому лишь ей самой принуждению индивида»⁴⁹.

Утверждение о том, что государство всеобщего благосостояния представляет угрозу свободе и демо­кратии, в 1960 г., когда его сделал Хайек, не выгляде­ло особенно правдоподобным. Во время первых двух послевоенных десятилетий общественное мнение на Западе было практически полностью убеждено в том, что расширение программ социальной поддержки, осуществленное в большинстве стран после войны, внесло важный вклад не только в экономический рост и преодоление экономического цикла, но также и в со­циальный мир, и в укрепление демократии. Те самые лекции Т.Х. Маршалла 1950 г., посвященные «граж­данству и социальному классу», которые уже неодно­кратно упоминались по ходу нашей работы, освящали государство всеобщего благосостояния как вершину достижений западного общества, дополняющую ин­дивидуальные свободы и демократическое участие целым рядом социальных и экономических прав. Кон­сенсус по поводу данной идеи был прекрасно описан Ричардом Титмусом, который в 1958 г. писал:

С 1948 г. правительства, как консервативные, так и лейбо­ристские, занимались обеспечением более эффективного функционирования различных служб, подразумевающе­го расширение полномочий здесь и регулирования там; обе партии, как правящая, так и оппозиционная, деклари­ровали сохранение «государства всеобщего благосостоя­ния» как неотъемлемую часть своей веры⁵⁰.

Схожая ситуация наблюдалась и в большинстве прочих индустриально развитых стран. Всеобщее одобрение и популярность, с которых началось долгое послевоенное время расцвета государства всеобще­

го благосостояния, разительно отличались от повсе­местной враждебности (об этом см. вторую главу), с которой столкнулся процесс расширения права голоса в XIX в. Были, конечно, голоса инакомыслящих, напри­мер Хайека, но по сравнению с более ранней эпохой удалось достигнуть впечатляющего консенсуса: соглас­но господствовавшей точке зрения, демократическое правление, кейнсианское макроэкономическое управ­ление, гарантировавшее экономическую стабильность и рост, и государство всеобщего благосостояния не только прекрасно сочетались друг с другом, но чуть ли не по воле Провидения усиливали друг друга.

Все это изменилось в один момент вместе с целым рядом событий конца 1960-х — начала 1970-х годов: студенческие волнения, Вьетнам, нефтяной шок, стаг­фляция. В результате был подготовлен плацдарм для решительного вторжения в публичное пространство обновленного набора тезисов об опасности.

Упор делался не на то, что государство всеобщего благосостояния ставит под угрозу демократию или свободу, а на то, что оно несовместимо с экономиче­ским ростом. Подобно тому, как во второй половине XIX в. Роберт Лоуи и прочие британские критики ре­формы избирательного права предупреждали о том, что расширение права голоса подорвет технический прогресс и свободную торговлю, эти наиболее цени­мые достижения прошедшей эпохи, так и теперь на­чались разговоры о том, что государство всеобщего благосостояния поставит под угрозу заметные эконо­мические успехи послевоенной эпохи, т.е. динамиче­ский подъем, низкую безработицу и умело «сглажен­ные» экономические циклы.

Сирена впервые завыла именно на левом фланге, который всегда особо внимателен к нарождающимся «противоречиям» капитализма. На тот момент доми­нирующее кейнсианское мышление рассматривало рост и стабильность, с одной стороны, и траты соци­ального государства — с другой, как поддерживающие

друг друга феномены — увеличенные «вливания», ко­торые стали возможными в силу экономического ро­ста, оказывали обратную реакцию, действуя подобно знаменитым «встроенным стабилизаторам», способ­ным поддерживать потребительский спрос в условиях любой рецессии.

Данная конкретная теория гармонии (Harmonielehre) была имплицитно раскритикована в начале 1970-х го­дов Джеймсом (УКоннором в его статье «Фискальный кризис государства», которая затем переросла в книгу с тем же названием⁵¹. Там, где другие говорили о гармо­нии, О'Коннор заговорил несколько об ином, сформу­лировав удивительный тезис о том, что современное капиталистическое государство оказалось вовлечено в исполнение «двух основных и зачастую противо­речивых функций»: во-первых, государство должно следить за тем, чтобы осуществлялись постоянные чи­стые инвестиции, чтобы происходило формирование капитала (накопление капиталистами — если исполь­зовать терминологию Маркса) — т.е. это «накопитель­ная функция» государства; во-вторых, государство должно следить за поддержанием своей легитимности, гарантируя населению должные стандарты потребле­ния, здоровья и образования — т.е. это «легитимирую­щая функция» государства⁵².

Почему две эти функции должны противоречить друг другу, почему они должны перехлестываться, производя тем самым «кризис»? В отличие от тонкого силлогизма Хайека, связывающего увеличивающуюся «сферу» государственной активности с разрушением свободы, (УКоннор так и не сформулировал четкий тезис, хотя он и делает обобщения из задокументи­рованных им тенденций к дефициту бюджета, инфля­ции и уклонению от налогов, ставших результатом

экспансии того, что он называет военно-социальным государством (warfare-welfare state). Данный термин, несомненно, был введен им с целью критики госу­дарства всеобщего благосостояния слева. Однако по целому ряду аспектов атака О'Коннора пересекалась с критикой с противоположной стороны политического спектра, о чем свидетельствует следующее предложе­ние, в котором он ближе всего подходит к выявлению предполагаемого противоречия: «Накопление соци­ального капитала и социальных трат [на здравоохра­нение, образование и социальную поддержку], с точки зрения административной слаженности, фискальной стабильности и в потенциале прибыльного накопле­ния частного капитала, есть в высшей степени ирра­циональный процесс»⁵³.

В среде множества недовольных в 1970-е годы но­вость о том, что в Америке было открыто доселе неиз­вестное противоречие капитализма,распространилась очень быстро, даже несмотря на шаткие основания данного открытия. На левом фланге Юрген Хабермас обильно ссылался на него в своей крайне влиятельной книге Legitimationsprobleme im Spatkapitalismus («Проб­лемы легитимации в позднем капитализме»), которая в США была опубликована под несколько резким и загадочным заглавием «Кризис легитимации»⁵⁴. Од­нако вскоре и консервативный фланг осознал свою близость к тезису О'Коннора. Но вместо того чтобы рассматривать рост трат государства всеобщего бла­госостояния как препятствие для капитализма, они трансформировали тезис и начали утверждать, что эти траты с их инфляционными и дестабилизирую­щими последствиями представляют серьезную угрозу демократическому правлению.

В таком обличим тезис об опасности вновь всплыл в критике государства всеобщего благосостояния, а проблемы с управлением, с которыми столкнулись различные страны Запада в середине 1970-х годов, придали данному аргументу правдоподобность, кото­рой ему не хватало тогда, когда за пятнадцать лет до этого его использовал Хайек. Возросшая политическая нестабильность в разных странах Запада на самом деле имела совершенно различные истоки: Уотергейтский скандал в США, слабость как консервативного, так и лейбористского правительства в Великобритании, рез­кий скачок террористической активности в Западной Германии, волнения во Франции, связанные с уходом де Голля. Однако целый ряд политических аналитиков принялся говорить об общем «кризисе управляемости (или неуправляемости) в демократиях», как если бы это был единый недуг. Кроме того, была масса разго­воров о «перегрузке правительства», данный термин спровоцировал начало лавины диагнозов «кризиса», укоризненно указывающих на различные неназван­ные инициативы государства.

Данное беспокойство стало столь распространен­ным, что оно было выбрано в качестве предмета изу­чения со стороны Трехсторонней комиссии — группы, которая была сформирована в 1973 г. из выдающихся ученых Западной Европы, Японии и Северной Аме­рики для рассмотрения общих проблем. Доклад для Комиссии был написан тремя обществоведами и опуб­ликован в 1975 г. под броским заглавием «Кризис демократии»⁵⁵. Глава о Соединенных Штатах, написан­ная Самюэлем Хантингтоном, стала широко читаемым и влиятельным манифестом. В ней выдвигался новый аргумент, который делал недавнее расширение соци­

альных трат ответственным за так называемый кризис управляемости американской демократии.

Мысль Хантингтона достаточно прямолинейна, хотя и не лишена риторической красоты. Первый раз­дел, посвященный событиям 1960-х годов, как кажет­ся, воспевает «витальность» американской демокра­тии, проявившуюся в «обновленной приверженности идее равенства» для меньшинств, женщин и бедняков. Однако затем на первый план выводится темная сто­рона этого якобы замечательного плана, и акцентиру­ется внимание на издержках этого «демократического подъема»: «Витальность демократии в США в 1960-х годах привела к значительному росту государственной активности и значительному упадку государственно­го авторитета»⁵⁶. Упадок авторитета, в свою очередь, оказывается основной причиной «кризиса управляе­мости».

Какой же в таком случае была природа того роста государственной активности — или же «перегрузки» государства — которая оказалась сопряжена со столь тяжелыми последствиями? Во второй части своего эссе Хантингтон дает ответ на этот вопрос, указывая на абсолютный и относительный рост различных трат на здравоохранение, образование и социальное обес­печение в 1960-х годах. Он обозначает это расширение как «социальный поворот», противопоставляя его гораздо более узкому «оборонному повороту», кото­рый последовал за корейской войной 1950-х годов. Тут Хантингтон неоднократно цитирует О'Коннора и его неомарксистский тезис, согласно которому источник «кризиса» также заключается в расширении социаль­ных выплат. Хантингтон критикует О'Коннора лишь за то, что тот посчитал кризис кризисом капитализма, т.е. увидел в нем экономическую составляющую, тогда как на самом деле он был именно политическим⁵⁷.

Оставшаяся часть эссе посвящена красочным опи­саниям эрозии государственного авторитета на про­тяжении конца 1960-х — начала 1970-х годов. Как это ни странно, но в своих выводах Хантингтон не упоми­нает государство всеобщего благосостояния, которое ранее было обозначено им в качестве изначального виновника «кризиса демократии». Он просто высту­пает за большую умеренность и меньшую «фанатич­ность» со стороны граждан, видя в этом лекарство от болезней демократии. Однако всякий внимательный читатель данной статьи получает стойкое ощущение, что с государством всеобщего благосостояния, если американской демократии все же суждено восстано­вить былую мощь и былой авторитет, нужно срочно что-то делать.

Хантингтон нигде не ссылается на Хайека⁵⁸, хотя он и разделяет его представление о том, что свобода и демократия поставлены под угрозу новой практикой вторжения государства в сферу социального обеспе­чения. Однако причины, объясняющие возникнове­ние угрозы, с точки зрения двух авторов, различны. Согласно Хайеку, демократического консенсуса уже больше нельзя достигнуть, так как государство берет на себя все больше функций, что делает принуждение неизбежным. Данная схема изначально была вырабо­тана Хайеком для доказательства следующего тезиса: то, что он называет коллективистским экономическим планированием, либо невозможно, либо тоталитарно, либо и то, и другое вместе. На самом же деле новая по­литика социального обеспечения, проводившаяся раз­личными западными государствами в послевоенную эпоху, а затем вновь продолженная в 1960-1970-х го­дах, стала результатом именно того национального

консенсуса, который Хайек априорно провозгласил немыслимым. Хантингтон же полностью признал этот «демократический подъем», но затем провозгласил, что подрыв авторитета и кризис демократии есть его непреднамеренные, непредвиденные и неизбежные последствия.

Данный тезис, по сути, был приложением к ситуа­ции в США более раннего тезиса об опасности, кото­рый уже сослужил добрую службу Хантингтону в его анализе политической жизни обществ с низкими до­ходами. В целом ряде публикаций, утвердивших его статус передового политического ученого, Хантинг­тон выдвигал тезис о том, что экономическое развитие подобных обществ не просто не способствует «поли­тическому развитию», т.е. движению в сторону демо­кратии и прав человека, но, наоборот, оказывает все возрастающее давление и предъявляет все большие требования к существующим плохо институционали­зированным политическим структурам, результатом чего становится «политический упадок» и военные перевороты⁵⁹.

Частичное подтверждение данных идей в случае по­литических кризисов и волнений в целом ряде латино­американских и африканских стран в 1960-1970-х го­дах вполне могло побудить Хантингтона попытаться применить их и для анализа «Севера», в частности, Соединенных Штатов. Однако в этом случае свиде­тельства того, что за возложение на государство новых функций придется платить страшную цену — утерю свободы и демократии, — были в лучшем случае не­однозначными. США и прочие демократии Запада в се­редине 1970-х годов по общему признанию считались «неуправляемыми», обреченными на увядание, если не на разрушение, по причине своей «перегруженности»,

однако в результате эти страны без каких-либо значи­мых происшествий и сбоев продолжили существова­ние. А тема «кризиса управляемости» ушла из публич­ного пространства так же быстро, как и вошла туда.

Но не то чтобы дискуссии о государстве всеобщего благосостояния прекратились. Наоборот, вскоре на­чались еще более энергичные атаки, которые отныне направлялись непосредственно на политику социаль­ной помощи, провозглашавшуюся на основе тезисов об извращении и тщетности контрпродуктивной и вредной.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ТЕЗИСЕ ОБ ОПАСНОСТИ Опасность и связанные с ней мифы

«Ceci tuera cela» («это убьет то») — так называлась знаменитая глава в романе Виктора Гюго «Собор Па­рижской Богоматери». «Это» обозначало там печата­ние и книгу, которые, как объяснял Гюго, с изобрете­нием переносных моделей заменят «то», т.е. соборы и прочую монументальную архитектуру в качестве основополагающих манифестаций западной культуры. Недавно примерно тот же сценарий был спрогнозиро­ван и в отношении самой книги: согласно Маршаллу Маклюэну, «линейное» печатание и книгоиздание об­речены на вымирание, по мере того как будет наби­рать оборот «элекрическая циркулярность» в общем и телевидение в частности.

Можно вспомнить еще множество подобных пред­сказаний взаимосвязанного подъема и упадка, но я сразу же перейду к двум своим наблюдениям.

1. Данные пророчества полностью сбылись, кроме тех случаев, когда этого не произошло.

2. По той причине, что количество аналогичных про­рочеств сильно превышает количество данных сцена­риев в реальности, подобного рода мышление должно обладать некоторой присущей ему интеллектуальной привлекательностью.

Отчасти данная привлекательность обусловлена уорхоловским обещанием пятнадцатиминутной сла­вы, гарантированной автору любого такого предска­зания. Например, когда новый материал (допустим, нейлон) выходит на рынок прежнего (шелк), объявить о том, что результатом станет полное исчезновение последнего, не просто проще, но именно более эффек­тно, чем пытаться изучить то, как оба товара будут со­существовать, заняв в конце концов свои устоявшиеся рыночные ниши.

Если обобщать, то подобное частое использование тезисов в духе ceci tuera cela может быть проинтерпре­тировано как упрямое и коренящееся в ментальности стремление видеть всюду «игру с нулевой суммой». Игра с нулевой суммой, когда приобретения победи­теля математически равны потерям проигравшего, это очень распространенный принцип в мире игр, он ока­зывает колоссальное влияние на наше стратегическое воображение. Пару лет назад антрополог Джордж Фо- стер для обозначения подобной ментальности предло­жил культурологически гораздо более осмысленный термин — образ дефицитных благ. Он занимался из­учением крестьянских общин в Мексике, в результате которого пришел к выводу о существовании широко распространенного убеждения, что любое приобрете­ние индивида или группы в одной сфере неизбежно будет сбалансировано, а значит, и нивелировано, рав­ной потерей в другой.

Однако после более тщательного изучения оказыва­ется, что тезисы в духе ceci tuera cela указывают скорее на негативный исход, чем на исход в духе «нулевой суммы»: мы теряем или приобретаем, но то, что мы те­ряем, оказывается более ценным, чем то, что мы при­обретаем. Это пример случая «шаг вперед и два назад»: то, что вначале выглядит как прогресс, оказывается не просто иллюзией, но именно ухудшением. Подобные ситуации вновь вызывают в памяти последователь­ность мифа о Немезиде и высокомерии, когда человек