Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

Сколь многие реформы подвергаются поруганию от твоего имени!»

Лирические воззвания Лоуи к свободе, сданной во имя расширения избирательных прав, вполне подхо­дили к финальному аккорду речи, но в основном тексте его речи можно найти несколько более подробные раз­мышления о том, какой именно вред воспоследует из предлагаемого законодательства. Основной тезис вовсе не является неожиданным: распространение права го­лоса на рабочий класс и нищих, как считалось, логиче­ски должно было привести к тому, что большинство в парламенте и правительство примут меры для конфис­кации имущества у богатых — напрямую или посред­ством грабительского налога. Тем самым окажется нару­шенной базовая свобода — право владеть имуществом и накапливать его. Лоуи откровенен в этом вопросе:

Я либерал... И я считаю величайшей опасностью... Пред­ложение. .. Забрать власть у собственности и разума и пе­редать ее в руки тех, чья жизнь посвящена непрестанной борьбе за существование15.

В другом месте Лоуи умело использует авторитет Маколея, который был одним из творцов и пылких адвокатов Билля о реформе 1832 г., но который резко возражал против всеобщего избирательного права на том основании, что оно, по его мнению, просто обязано было привести к «ограблению» богатых. В своем знаме­нитом письме к американскому корреспонденту Мако- лей написал: «Я уже давно убежден в том, что сугубо де­мократические институты рано или поздно уничтожат или свободу, или цивилизацию, или и то, и другое»¹⁶. Данный аргумент был двояким: ограбление богатых,

вытекающее из всеобщего избирательного права, само по себе станет посягательством на базовую свободу — свободу владеть собственностью; более того, попытка ограбить богатых скорее всего приведет к военному вмешательству или к диктаторскому правлению, след­ствием чего будет гибель свободы. В подтверждение последнего утверждения Маколей указывал на то, что введение всеобщего избирательного права во Франции после революции 1848 г. вскоре привело к установле­нию режима Луи Наполеона с его «деспотизмом, пу­стыми трибунами и порабощенной прессой»¹⁷.

Помимо тревоги относительно прав собственности, главным возражением против «демократии» в целом и против реформы избирательной системы в част­ности стал страх за стабильность парламентских ин­ститутов Англии, а также за сохранение гражданских свобод. Тот факт, что беспокойство противников ре­формы 1832 г. оказалось, что показали последующие десятилетия, безосновательным, не отвратило консер­вативных мыслителей от тезиса о том, что, несмотря на спокойную обстановку всех прошедших лет, новая реформа будет иметь просто катастрофические по­следствия. Историк УЭ.Х. Леки сделал еще один шаг и в 1890-х годах нарисовал «золотой век», наступивший в эпоху между двумя реформами. Этот век пролетел для Англии незаметно, и собственно, она сама по глу­пости его и прервала: «Мне кажется, что мир не знал лучшей Конституции, чем та, что существовала в Анг­лии между реформой 1832 г. и реформой 1867 г.»¹⁸

Враждебное отношение к избирательному праву на том основании, что оно поставит под угрозу доброде­тельное правление и «свободу», разделялось в послед­ние десятилетия XIX в. и иными консервативными мыслителями, например, Джеймсом Фитцджеймсом

Стивеном, сэром Генри Мейном, а также Гербертом Спенсером. Их взгляды повторяли друг друга, и было бы крайне утомительно подробно на них останавли­ваться. Большая часть их аргументов была изложена Робертом Лоуи в процессе жарких споров вокруг вто­рого Билля о реформе. Создав целую палитру тезисов об опасности, Лоуи утверждал, что «демократия» под­рывает институты посредничества, что она угрожает независимости судебной системы и что она увеличи­вает риски военных конфликтов¹⁹.

Особенно интересное обличие тезиса об опасно­сти — это его применение в экономической сфере. Од­ним из основным противников Лоуи в Палате общин был либерал Джон Брайт, который за двадцать лет до этого во время отмены хлебных законов познал свой величайший триумф и который ныне был на самом переднем крае борьбы за расширение избирательного права. По ходу своей речи от 26 апреля 1866 г. Лоуи на­помнил Брайту об опасности, которой будут подверг­нуты прежние завоевания в области свободы торговли после того, как право голоса будет предоставлено так называемым массам: «Посмотрите на свободу торгов­ли. Если у нас и есть какая-то жемчужина, то это наша политика свободной торговли. Она все для нас. А как демократии смотрят на свободу торговли?»²⁰ Далее сле­дует детальное описание протекционистской политики, принятой во всех странах с всеобщим избирательным правом: начиная с Канады, Виктории и Нового Южно­го Уэльса в Австралии и заканчивая Америкой, которая просто «перещеголяла всех в этом отношении».

Данная конкретная разновидность тезиса об опасно­сти — демократия поставит экономический прогресс под угрозу — получила позднее куда более детальное разви­тие у сэра Генри Мейна в его воинственно антидемокра­тической работе «Народное правительство» (1886):

Пусть каждый [достаточно образованный человек] поду­мает об эпохах великих научных открытий и обществен­ных изменений, которые мы наблюдали в последние два столетия, и пусть он задумается о том, чтобы случилось, если бы в те годы существовало всеобщее избирательное право. Всеобщее избирательное право, которое сегодня лишило Соединенные Штаты свободной торговли, без всяких сомнений, запретило бы прядильный и ткацкий станок новой конструкции; оно бы наложило запрет и на молотилку²¹.

Мейн настолько обожал данный аргумент, что он украсил им и другое свое эссе из рассматриваемой книги:

Все, что сделало Англию знаменитой, все, что сделало Англию богатой, было результатом работы меньшинств, иногда совсем крошечных. Для меня очевидно — если бы последние четыре столетия у нас существовало широко распространенное избирательное право, то у нас не было бы ни Реформации, ни смены династии, ни терпимости к инакомыслию, ни даже точного календаря. Молотилка, ткацкий и прядильный станок а также, возможно, паро­вой двигатель были бы запрещены. Даже сегодня поста­новления о вакцинации находятся в опасности. Можно сказать, что постепенное проникновение масс во власть есть самый худший знак для любого законодательства, основанного на научном мнении²².

Как это ни странно, но схожий аргумент был исполь­зован почти десять лет спустя и другим уже известным нам антидемократическим аналитиком. Я имею в виду Густава Лебона:

Если бы демократия обладала таким же могуществом, как теперь, в ту эпоху, когда было изобретено машинное производство, пар и железные дороги, то реализация этих изобретений была бы невозможна, или же она осу­ществилась бы ценой повторных революций и побоищ.

Большое счастье для прогресса цивилизации, что власть толпы начала нарождаться уже тогда, когда были совер­шены великие открытия в промышленности и науке²³.

Среди позитивных аспектов опыта XIX в. экономи­ческий прогресс и целый ряд технических инноваций, несомненно, были самыми важными. К середине сто­летия мир и каждодневное существование были за­метно преображены железной дорогой и иными нов­шествами. Те, кто искал действенные доводы против предложений по социальному и политическому ре­формированию, просто не могли избавиться от иску­шения заявить о том, что подобные реформы поставят под угрозу дальнейший технический прогресс. В от­личие от случая со «свободой», утверждать, что «де­мократия» уничтожит уже имеющиеся технические новшества, было достаточно трудно. Поэтому тезис об опасности принял несколько иную форму: после вве­дения всеобщего избирательного права не будет боль­ше никакого технического прогресса. Как Мейн, так и Лебон независимо друг от друга выдвинули данный тезис в два последние десятилетия XIX в. Сходство тут очень значимо, оно подтверждает настоятельную нуж­ду приводить одну и ту же аргументацию (хотя сами аргументы были очевидно абсурдными, это выясни­лось почти сразу же).

Принятие Билля о реформе 1867 г. было экстраорди­нарным подвигом того,что я называю reformmongering, в этом смысле была превзойдена даже реформа изби­рательной системы 1832 г.²⁴* В биографии Гладстона Джон Морли назвал данное событие «одним из наи­более любопытных в истории парламентаризма на­

шей страны»²⁵. Главный парадокс заключался в том, что Билль был принят благодаря усилиям только что сформированного консервативного правительства под руководством лорда Дерби и Дизраэли, а вовсе не либералов Гладстона, которые изначально предла­гали гораздо более скромную реформу. Если консер­ваторы все же возглавили движение за реформу, то, значит, многие из них уже не верили в пророчества в духе тезиса об опасности, которые озвучивал Роберт Лоуи и его единомышленники, о дурных последствиях предоставления права голоса значимой части низше­го и среднего класса. Собственно, сам Лоуи тут и там говорил о том, что именно либеральное большинство Палаты общин, а вовсе не свобода, больше всего по­страдает в случае принятия закона. Обращаясь к ли­бералам, он предупреждал, что «огромное множество этих новых избирателей придерживаются консерва­тивных мнений. Я полагаю, что выборы в правитель­ство лишат мандатов ряд достойных джентльменов из лагеря либералов, и одновременно то же число джентльменов пополнит консервативный лагерь па­латы»²⁶. После принятия реформы это было одним из объяснений той роли, которую в данном процессе сы­грали консерваторы:

Фантом консервативной демократии казался реально­стью многим независимым и умным мужам. Смутные идеи о том, что бедняки куда лучше поддаются управле­нию со стороны богатых, ...что простой люд окажется более восприимчивым к традиционным настроениям, ...все эти аргументы... стали твердым убеждением мно­гих представителей консервативной партии²⁷.

Именно на этих основаниях Моска чуть позднее выступал против расширения избирательного права

в Италии: как мы видели, он утверждал, что отмена те­ста на грамотность даст право голоса сельским массам с юга, голоса этих людей будут или куплены, или еще как-то заполучены полуфеодалами тех мест. Таким образом, расширение избирательного права усилит власть правящих групп.

Условия Англии второй половины XIX в. сильно отличались от условий экономически и политически отсталого юга Италии. Именно потому, что индиви­дуальные свободы уже давно укоренились, а массы мыслились «почтительными» и «глупыми» (как любил повторять Уолтер Бейджхот), опасности, о которых го­ворил Лоуи, никто не воспринимал всерьез. Как было отмечено в предыдущей главе, даже такие консерва­торы, как Джеймс Фитцджеймс Стивен, критиковали идею расширения избирательного права именно в русле тезиса о тщетности, а вовсе не извращения или опасности.

Более того, апелляция к опасностям для свободы, о которых говорили противники реформ, вполне могла быть нейтрализована иными гипотетическими опас­ностями, упоминаемыми сторонниками Билля. Один из «прогрессивных» аргументов выглядел так: в от­сутствии реформ массы станут прибегать к тем дей­ствиям, которые окажутся еще более опасными для общества, чем выборы. Этот важный аргумент был приведен Лесли Стивеном, братом либерала Джейм­са Фитцджеймса Стивена, который уже цитировал­ся как выразитель тезиса о тщетности. Лесли Стивен утверждал, что голосование — это средство направить волнение народа в сравнительно безвредное русло и делегитимировать наиболее опасные формы народ­ного протеста вроде забастовок и мятежей²⁸. Согласно этому аргументу именно провал в принятии Билля, а вовсе не его реализация, таит в себе опасности для за­кона, порядка и свободы.

Франция и Германия: от опасности к несовместимости

Споры вокруг второго Билля о реформе служат образцовым примером полного развертывания тези­са об опасности в ответ на распространение избира­тельного права. По общему мнению, к 1860-м годам в Англии был совершен впечатляющий прорыв в сто­рону упорядоченного, экономически прогрессивного и разумно «свободного» общества. Особенно очевид­ным это казалось по сравнению с другими странами. Соответственно беспокойство относительно того, что предполагаемая демократизация избирательного пра­ва поставит под угрозу эти высоко чтимые достиже­ния, было вполне естественным.

В других странах дело обстояло совсем иначе, про­грессивный переход от «гражданско-правового» (civil) к «политическому» измерению гражданства был го­раздо менее упорядочен. Случай Франции представ­ляет особый интерес. За XIX в. страна прошла через ряд революций, реакций и смен режимов, так что ин­дивидуальные права едва ли были прочно укоренены. В результате тезис об опасности звучал не слишком правдоподобно — трудно утверждать, что нечто нахо­дится под угрозой, когда его попросту нет.

Более того, всеобщее избирательное право для муж­чин во Франции не было результатом долгих продол­жительных дискуссий, как то было в Англии. Право волеизъявления попросту разом сменило цензовую систему июльской монархии во время первых сумас­шедших дней революции 1848 г. С тех пор всеобщее избирательное право так и не было никогда формаль­но отменено. Придя к власти в 1851 г., Луи Наполе­он уничтожил некоторые важные ограничения (на­пример, ценз оседлости), принятые в 1850 г. для того, чтобы не допустить низшие слои к голосованию. При своем репрессивном режиме он проводил плебисциты на основе безоговорочного всеобщего избирательного права, подтверждая тем самым идею о том, что всеоб­

щее избирательное право, тогда часто называемое «де­мократией», не только не сопровождается «свободой», но может даже ей противоречить.

Прево-Парадол, известный либерал тех лет, откли­каясь на закрытие газеты, для которой он писал, пря­мо сказал, что «прогресс демократии не имеет ничего общего с прогрессом свободы, общество может стано­виться все более демократическим, не имея даже при­близительного представления о том, что такое свобод­ное государство»²⁹. Не удивительно, что этот приго­вор обильно (но в отрыве от контекста) цитировался Робертом Лоуи в предисловии к собранию его речей в Палате общин, направленных против реформы.

В результате этих исторических обстоятельств те­зис об опасности во Франции принял совершенно ра­дикальные очертания: он превратился в утверждение о том, что демократия и «свобода» в принципе несов­местимы между собой. Прототипом данной концеп­ции следует считать уже упоминавшееся знаменитое разделение Бенджамина Констана на свободу у древ­них — свобода (и обязанность) участвовать в обще­ственных делах — и свободу у современных — право на обширную сферу, в которой может протекать част­ная жизнь индивида без всякого вмешательства или препятствования со стороны государства. Хотя Кон- стан и ощущал необходимость совместить обе свобо­ды, выводимое им разделение подразумевало понятие двух полностью отдельных измерений свободы, чье смешение (сначала у Руссо, а затем и у следовавших за ним якобинцев) якобы имело катастрофические исто­рические последствия. Почти полвека спустя раздель­ность и несовместимость двух концепций была вновь провозглашена консервативным историком Фюстелем де Кюланжем в его известной работе «Древний город», опубликованной в 1864 г. (но это было сделано без ого­ворок и смягчений Констана, работа которого даже

не упоминалась). В этой академической и во многих отношениях прорывной работе, посвященной пере­осмыслению религии и институтов древних греков и римлян, Фюстель сразу же дает понять, что книга пи­салась им с явной целью — представить древнее обще­ство и древнюю свободу как нечто совершенно чуждое современному пониманию и чувствительности:

Мы постараемся выяснить те коренные и существенные различия, которые делают совершенно непохожими друг на друга древние и новые народы... Ошибки же в этой об­ласти могут быть очень опасны. Представления, созданные о Греции и Риме, не раз волновали умы наших поколений. Так как учреждения древнего мира были плохо поняты, то явилась мысль, будто их можно снова воскресить к жизни среди нас. Свобода у древних была неверно понята, и эта ошибка подвергла опасности свободу народов новейших. Последние восемьдесят лет нашей истории ясно показа­ли, что одним из больших препятствий на пути прогресса современного общества является привычка вечно видеть перед глазами древних греков и римлян³⁰.

В отличие от Бенджамина Констана Фюстель даже не допускает мысли о том, что древние развивали и практиковали хоть какую-то значимую разновидность свободы. В последней главе он с презрением пишет о достижениях афинской демократии:

Обладать политическими правами, голосовать в народ­ных собраниях, назначать должностных лиц, иметь право стать архонтом — вот это называлось свободой; но чело­век был от того не менее порабощен государством³¹.

Уравнивая «истинную свободу» с «индивидуальной свободой», Фюстель полагал, что свободы у древних просто не существовало — они «не имели о ней даже и понятия».

[Д]ревние не знали ни свободы частной жизни, ни сво­боды воспитания, ни свободы религиозной. Человеческая личность значила чрезвычайно мало по сравнению с той священной, почти божественной властью, которая назы­валась отечеством или государством... государство имело право подвергать наказанию и совершенно невинного че­ловека по той единственной причине, что тут могли быть затронуты интересы государства... Известное правило, что благо государства — есть высший закон, было фор­мулировано древними³².

Тезис Фюстеля был таков: прославленная демокра­тия античности влекла за собой полное отсутствие свободы в современном понимании данного слова. Полагать иначе — значит подвергаться «одному из са­мых больших среди всех человеческих заблуждений». Урок, извлекаемый из истории, очень напоминал те­зис об опасности: подражайте греческому городу- государству, вводите демократическое правление, и вы лишитесь той свободы, которая досталась вам с таким трудом. Подобный взгляд выходил далеко за пределы того, что имел в виду Бенджамин Констан.

Идея о том, что демократия несовместима с поддер­жанием индивидуальных свобод, утратила достовер­ность в Англии сразу же после того, как стало ясно, что после принятия второго закона о реформе в 1867 г. участие масс в народных выборах не нанесло никако­го вреда сложившейся в стране системе гражданских свобод. Но что насчет других стран? Там идея впол­не могла спасти свое реноме, особенно если тезис об опасности мог бы быть выражен в гораздо более об­щей форме: демократия несовместима с неким преды­дущим наследием, например, со столь ценимой нацио­нальной самобытностью.

Идеи такого рода могут быть сведены вместе из различных работ английских и зарубежных наблюда­телей. Их объединяет беспокойство насчет того, что сегодня называют личностным основанием демокра­

тии. Есть ли такой тип личности, который делает де­мократическое правление возможным, и есть ли такой тип личности, который, наоборот, препятствует де­мократии? Не потребуется ли отказаться во имя де­мократии от некоторых характерных черт? Учитывая, что существуют разные страны с разным «националь­ным характером», есть ли среди них такие, чьи граж­дане имеют меньший вкус к демократии, при этом де­монстрируя лучшие способности, например, в сфере ремесла? Размышления такого рода стали особенно притягательными, когда после Реформации и в еще большей степени после Французской революции по­литические пути и опыт ведущих европейских стран, т.е. Англии и Франции, разошлись (как казалось, на­долго) в совершенно разные стороны³³. Предпринима­лись попытки объяснения этих различий посредством апелляции к противоположным характерам англичан и французов. Берк внес свой вклад в подобного рода усилия, в 1791 г. в открытом письме к французскому корреспонденту он блестяще написал:

Общество не может существовать без власти, контроли­рующей волю и естественные инстинкты, и чем меньше такой власти внутри нас, тем больше ее должно быть из­вне. Извечным порядком вещей предопределено, что на­туры неумеренные не могут быть свободными. Их стра­сти куют им оковы.

Верность этой сентенции подавляющая часть ваших со­отечественников продемонстрировала на себе³⁴.

Тут Берк использует культурно-расистско-климати- ческую теорию, приписывая недостаток свободы во Франции бурному темпераменту ее граждан. Соответ­ственно в своих «Размышлениях» Берк подчеркивал некоторые особые черты британцев: «наше упрямое

сопротивление нововведениям и присущая нацио­нальному характеру холодность и медлительность», также он обращал внимание на тот факт, что «вместо того, чтобы отбросить все наши старые предрассудки или стыдиться их, мы их нежно любим именно потому, что они предрассудки»³⁵.

Для Берка все эти черты (та самая знаменитая бри­танская «флегматичность») есть сущностные ингреди­енты цивилизованной политической жизни страны, а также столь милых сердцу слабостей. Отсюда один шаг до того, чтобы рассматривать их как обузу, как цену, которую приходится платить за сохранение свободно­го общества. Данный тезис развивал Уолтер Бейджхот, который почти шестьдесят лет спустя после Берка вновь сравнил британскую и французскую полити­ческую систему и характеры двух стран. На этот раз поводом послужила еще одна «конвульсия» в соседней стране — февральская революция и июньская резня с государственным переворотом в 1848-1851 гг. Анализ отличий англичан и французов Бейджхота схож с ана­лизом Берка, за исключением того, что первый в силу своих парадоксальных формулировок заставляет Анг­лию казаться чуть менее привлекательной. Так, он пи­шет об «избытке тупости», которую считает «одним из самых существенных ментальных качеств свободного народа», также он провозглашает, почти перефрази­руя Берка, что «нации, равно как и индивиды, могут быть слишком умными, чтобы быть практичными, и не слишком тупыми, чтобы быть свободными»³⁶.

Один из комментаторов недавно заметил, что неко­торые из наиболее возмутительных пассажей Бейдж-

хота, например, только что процитированный, «долж­ны быть отмечены звездочкой со сноской — pas devant les domestiques³⁷*»³⁸. Даже еще более важным было держать эти пассажи втайне от недоброжелательных иностранных наблюдателей и в особенности от нем­цев. Ведь через шестьдесят лет во время очередной конвульсии (на этот раз — Первая мировая война) вы­дающийся немецкий социолог — всегда проницатель­ный Макс Шелер — начал все тот же спор и заявил, что некоторые личностные атрибуты демократии, описанные Берком как милые сердцу особенности, а Бейджехотом как парадоксальное достояние, на са­мом деле есть серьезные и фундаментальные пороки. На этот раз сравнение шло между англичанами и нем­цами, оно касалось соответствующих наклонностей к демократии у двух народов.

В эссе, опубликованном в 1916 г., Шелер пытается опровергнуть тезис союзников о том, что война столк­нула «демократии» с «автократиями»; он утверждает, что все «великие нации» развили свою собственную разновидность демократических форм³⁹. Противопо­ставляя английский и немецкий тип, Шелер выводит «трагический закон человеческой природы», согласно которому «духовная свобода» индивида неизбежно находится в обратнопропорционалъных отношениях с политической свободой: в Германии «потрясающая тяга к духовной свободе, духовной широте и к отделе-

нию государства от самых интимных сфер личности» соседствует с «иногда излишне охотным подчинени­ем [индивида] государственной власти, ...а также с определенной склонностью к политическому рабству», тогда как в Англии «акцент на политической свободе.., традиционное опасение вмешательства со стороны государственной власти и даже замечательная способ­ность... добиваться коллективных целей» имеют свое­го негативного двойника в «относительной косности мышления, интеллектуальной узости, недостатке тяги к свободе оригинального индивидуального интеллекта, а также в непонятном для нас, немцев,.. .консерватизме». Согласно Шелеру, эти различные негативные аспекты тесно и неотрывно связаны с позитивными сторона­ми; более того, особая связь позитивных и негативных свойств, добродетелей и грехов английской и немецкой системы никогда не будет разорвана, по крайней мере, пока «все еще существует единая духовная сущность того, что мы называем "немецким народом"»⁴⁰.

Идея несовместимости — т.е. того, что один вид свободы может реализоваться лишь за счет другого — была сформулирована здесь в своей наиболее ради­кальной форме. В отличие от Роберта Лоуи, который утверждал нечто подобное с целью не допустить вве­дения нового типа свободы (расширения права голо­са), Шел ер создал образ разных стран, делающих вы­бор между различными доступными комбинациями свободы и рабства в соответствии со своим народным (volkisch) гением⁴¹*. Данная странная конструкция, описывающая игру с нулевой суммой, как я покажу ниже, выявляет базовый (а равно и в высшей степе­ни спорный) концептуальный компонент тезиса об опасности и функционирует как своего рода сведение