Материал: conflictsxxi-2015

ности молодежи, лишенной по большей части работы (см. об этом подробнее Главу 14).

Противоречия, приводящие к внутригосударственным вооруженным конфликтам, часто порождены несправедливым – истинным или мнимым – распределением государственного бюджета, отношением властей к экономическим, социальным, экологическим проблемам тех или иных территорий, на которых компактно проживают отдельные этнические общности. Конфликт может быть гальванизирован отсутствием реформ или неуспехом в их проведении, что, как правило, сопровождается коррупцией в верхних эшелонах власти и обнищанием «низов».

В вооруженное противостояние может вылиться и неудовлетворенность своим положением в политических системах и органах государственной власти отдельных этнических или религиозных групп. Причиной конфликта часто становится культивируемое властями политическое неравенство в отношении представителей отдельных конфессий и этносов (Ирак, Сирия, Турция, Ливан), их дискриминация (реальная или мнимая) в системе государственного управления, преобладание в ней, равно как в армии, полиции, службе безопасности, представителей какого-либо одного этноса или религиозной группы в ущерб другим1.

Остается в силе и такой конфликтогенный фактор, как столкновение интересов мировых сил, их склонность прибегать к военной силе для достижения своих целей или же продвижения идей (либерализм, демократия, защита прав человека или этнических меньшинств, борьба с терроризмом и радикальным исламом). В то же время в XXI в. конфликты и войны, в том числе и на Ближнем Востоке и в Северной Африке, претерпевают некоторую модификацию, обретая новые черты.

«Новые войны» на Ближнем Востоке

1 См. подробнее о причинах и предпосылках конфликтов: Малышева Д. Б. Конфликты в развивающемся мире, России и Содружестве Независимых Государств: религиозный и этнический аспекты. М.: ИМЭМО РАН, 1997.

66

Так вот, в отличие от классических войн XX в., представлявших собой вооруженную борьбу (главным образом между государствами), нацеленную на разрушение потенциала противника с целью его последующего политического и экономического подчинения, вооруженные (и преимущественно внутригосударственные) конфликты XXI в. определяются, как правило, иными параметрами – ограниченностью политических целей противоборствующих сторон, выдвижением на первый план более частных противоречий между сторонами, количественным и качественным ограничением пределов применения военной силы, сравнительно небольшими территориальными масштабами противоборства и относительно короткой продолжительностью вооруженного противостояния.

Изменилось и само содержание подобного вооруженного противоборства. Как подмечает российский ученый-международник А.Д. Богатуров, «политическая составляющая войн не просто стала вровень с военной, а в заметной степени начала перевешивать ее, по крайней мере по размерам затрачиваемых для победы организационных, политико-идеологических, информационных, финансовых, экономических и иных невоенных ресурсов… В нынешнем веке политическая цель нападения – не столько устранение врага, сколько приобретение партнера. Партнера, конечно, не равного, а младшего, ведомого, подчиненного, чувствительного к всестороннему влиянию более сильного участника такого партнерства»1.

Война и конфликт, подчеркивает другой известный российский политолог Н.А. Косолапов, это – «крайние формы негативных… социальных взаимодействий. Однако между этими относительными крайностями лежит обширная ‘серая зона’ переходов конфликта в войну и обратно, имеющая особо большое значение применительно к динамике событий на Большом Ближнем Востоке»2.

Как уже отмечалось выше, относительно новым явлением XXI в. стало увеличение числа так называемых «негосударствен-

1Богатуров А. Д. «Принуждение к партнерству» и изъяны неравномерного мира //

Россия в глобальной политике, 2011, № 6, ноябрь-декабрь.

2Типология конфликтов: «новые войны» и ситуация на Ближнем Востоке (сборник). М.: ИМЭМО РАН, 2013. С. 46-47.

67

ных конфликтов». Их участники1 (вооруженные отряды, сформированные на основе клановой, этнической или религиозной принадлежности; транснациональные иррегулярные вооруженные формирования типа «Аль-Каиды» или «Исламского государства»; обычные бандформирования или наркообъединения и пр.) противостоят либо правительствам, либо гражданскому населению, становящемуся объектом насильственных и/или террористических действий со стороны таких негосударственных субъектов.

Близки к типу «негосударственных конфликтов» и так называемые «сетевые (твиттерные) войны». Их – часто под флагом продвижения демократии, а фактически с целью осуществления «цветных революций», смены режимов – ведут с помощью новейших информационных технологий против правительств и правящих режимов негосударственные структуры, управляемые нередко извне «третьей силой». Однако на Ближнем Востоке редко удается задействовать «цветные революции», успешно примененные в 1990-е годы и в первом десятилетии XXI в. в ряде стран мира – в основном европейских. На Ближнем Востоке, как и в некоторых других регионах, место «цветных революций» занимает технология «смены режимов». Хотя ей часто и придается видимость «мирного процесса» («продвижения демократии» и пр.), наполняется она, как правило, иными атрибутами. Речь идет о таких «моторах» конфликта, как прошедшие предварительную подготовку вооруженные и хорошо экипированные отряды боевиков; об охоте на сотрудников правопорядка, захвате государственных учреждений и культовых зданий, запугиваниях, ограничениях в правах или даже о физическом уничтожении национальных и религиозных меньшинств. К этому можно добавить явления, ставшие печальным антуражем большинства конфликтов на Ближнем Востоке и за его пределами – грабежи, убийства, теракты.

Употребляемые применительно в основном к внутригосударственным вооруженным противостояниям на Ближнем Востоке

1 См. подробнее: Негосударственные участники мировой политики. М.: Аспект Пресс, 2013.

68

термины «ассиметричный»1, «неконвенциональный», «нелинейный» конфликты подразумевают сочетание в подобных вооруженных противостояниях традиционных методов борьбы с партизанскими действиями, включая сюда и террористические. Есть и такая разновидность «новых войн», как «гибридная» (см. об этом также Главу 1). В ней для нанесения максимального ущерба противнику используются все имеющиеся средства (пропаганда, дипломатия, экономические санкции, финансы) – вплоть до провоцирования социальных беспорядков и вооруженных конфликтов на границах – за исключением прямого применения вооруженной силы одного государства против другого2.

И, разумеется, новое измерение конфликтам на Ближнем Востоке придает такое явление, как транснациональный исламизм.

Транснациональный исламизм как движущая сила «новых войн»

Для этого явления характерно в целом агрессивное неприятие европейско-христианских духовных ценностей, повышенная политическая активность, готовность прибегнуть к насильственным методам, включая террористические. Ныне из «государственного»,

1См. Дериглазова Л. В. Ассиметричный конфликт: уравнение со многими неизвестными. Томск: Изд-во Томского университета, 2009.

2Любопытно, как в связи с рассуждениями о проводимой Россией в сирийском и особенно украинском кризисе метода «гибридной войны» министр иностранных дел РФ Сергей Лавров посоветовал применить этот термин в отношении, прежде всего, США и американской стратегии войны: «… она по-настоящему гибридная и направлена не столько на военный разгром противника, сколько на смену режимов в государствах, проводящих неугодную Вашингтону политику. Используются финансовый и экономический нажим, информационные атаки, наращивание давления чужими руками по периметру границ соответствующего государства и, разумеется, информационное и идеологическое воздействие при опоре на финансируемые извне неправительственные организации». См.: Выступление Министра иностранных дел России С.В. Лаврова на XXII ассамблее Совета по внешней и оборонной политике, Москва, 22 ноября 2014 года. Министерство иностранных дел Российской Федерации. [Официальный сайт]. 2686-22-11-2014 URL: http://mid.ru/brp_4.nsf/0/DC5FF1F87726417FC3257D9800518D9A.

69

т.е. находящегося под контролем какого-то одного или нескольких центров, исламизм превратился в «стихийный», полицентрический, гораздо менее управляемый. Он все моложе и агрессивнее, а главное – он становится транснациональным, заполняя идеологическую пустоту, образовавшуюся после краха великих экспериментов, проводившихся на Ближнем Востоке в постколониальную эпоху.

Как отмечает В.В. Наумкин, «при всей разнородности ислам давно пытается выступать в качестве коллективного транснационального политического игрока, во всяком случае, таковым уже стал политический ислам… Сегодня идея всемирной уммы – одна из теоретических основ любого исламского проекта. В суннитском варианте из нее логически вытекает концепция исламского государства» (подчеркнуто мною. – Д. М.)1.

Осуществляемые участниками целого ряда таких «исламских проектов» теракты трактуются нередко в терминах геополитики и геоэкономики – как ответ богатому Северу со стороны бедного Юга, разрыв между которыми представляется идеологам «политического ислама» фатальным. Все современные радикалы, использующие ислам в качестве идеологии, утверждают, что возврат к эгалитаризму шариата и к воссозданию правил общественной жизни, обязательных для «истинных», «правоверных» мусульман – это действенный способ борьбы с коррупцией, эксплуатацией, преступностью, другими недугами современного мира. Это «зло» возникает, по их мнению, из-за того, что в мире доминируют западная «материалистическая» система и либерализм (а десятилетиями раньше господствовали социализм и марксизм).

Между тем, хотя радикализм в религиозном обличье и занял устойчивую нишу в ближневосточной политике, от его проявлений страдают в немалой степени сами народы региона. Трансформация веры в радикальную идеологию определяет политическую позицию исламистов, которые смыкаются фактически с экстремистскими политиками и партиями, выступающими против демократии, прав человека и свободы совести.

1 Наумкин В.В. Ислам как коллективный игрок // Международные процессы, 2006. Т. 4, № 1 (10), январь-февраль. С. 44.

70