Понятно, что в рамках телесного кода традиционной культуры это было не самым главным: не зеркальное тождество с реальным обликом, а его семантическое отражение значили много больше для носителей традиционного сознания. В ход шли даже растиражированные народной мифологией слухи о том, как «его высокопревосходителство, господин генерал-аншеф и разных ординов ковалер, Александр Ильич Бибиков съехался з государем и, увидя точную ево персону, устрашился и принял ис пуговицы крепкого зелья, и умер».
Понимая, насколько невыразительной в контексте монархических притязаний может восприниматься его внешность, ощутивший свое высокое призвание Е. Пугачев всячески пытался компенсировать природную невзрачность, изрядно приукрасить нехватку аристократичности в чертах лица и благородства в изгибах тела, например, с помощью роскошных, пышных одеяний. Наряды становились важным элементом в механизме конструирования образа «истинного» царя, т.к. одежда - это «сложноорганизованная культурная подсистема, идентифицирующая и маркирующая пол, возраст, социальное, этническое, религиозное положение человека, подчеркивающая его статус в обществе и его отношение к обществу». Показательно, что многие «культурно и социально значимые аспекты повседневной жизни характеризуются через код одежды». Как известно, одежда - это «продолжение тела человека, его вторая кожа», которая «нагружается множеством культурно и социально значимых смыслов».
И все-таки чтобы склонить потенциальных сторонников на свою сторону, самозванец должен был предъявить им соответствующие культурным императивам эпохи веские доказательства. Среди них одним из наиболее убедительных в XVIII веке считалось наличие «царских знаков» на теле. «Огромные массы людей, пропитанные мифологическим сознанием, - писал историк Е.В. Анисимов, - верили в «чудесные спасения», «царские знаки» и, недовольные своей жизнью, шли за самозванцем. История Пугачева показала, как можно с выгодой использовать эти народные настроения».
Не соглашаясь с высказанным выше мнением по поводу «выгоды», отметим, что данный мифологический мотив действительно сыграл существенную роль в истории Пугачева/Петра III: «Простонародье редко просило иных доказательств царского происхождения самозванца, кроме осмотра, позволявшего убедиться в наличии на его теле «царских знаков»«, - резонно подчеркнула И. де Мадариага.
Причем, важно заметить, что здесь обнаруживаются как общие, так и особенные моменты в сравнении с другими искателями высочайшего имени и/или титула.
Известно, что впервые «царские знаки» Е.Пугачев продемонстрировал хозяину постоялого двора (умета) отставному солдату С. Оболяеву по прозвищу Еремина Курица. Самозваный император на допросах дважды вспоминал об этом своем первом опыте, причем без заметных расхождений в изложении событий: «А на другой день просил я Еремину Курицу, чтоб велел истопить баню. Когда же оная была готова, то пошли с ним вместе. А по выходе из бани Еремина Курица спросил меня: “Что-де ето у тебя на груди за знаки?” На то я говорил: “Ето-де знаки государевы”. А как Еремина Курица, усумняся, говорил: “Что ты говоришь, какия государевы?” На то я ему подтвердил: “Я-де сам государь Петр Федорович”. Еремина Курица замолчал, и пошли из бани к нему в землянку, где я ему и стал еще говорить с уверением, что я - подлинно государь. А он, сему поверя, делал мне, яко царю, приличное учтивство».
Во время большого допроса в Москве в ноябре месяце 1774 г. Е. Пугачев повторил эту историю, только конкретизировав, что инициатором похода в баню все-таки был С. Оболяев, а разговор о «знаках» произошел во время банных процедур, а не после них, а уж затем «он, Емелька, спросил Еремину Курицу: “Што ж, как ты думаешь, будут ли яицкие казаки согласны и примут ли меня?” И на сии слова Еремина Курица говорил: “А вот ко мне скоро будет казак Закладнов, так я ему поговорю, чтоб он прислал ко мне хорошева человека, ково я знаю”».
Никаких принципиально новых сведений не вносят в данный рассказ показания самого Е. Пугачева на допросе в Москве: «А как сели, то Караваев говорил ему, Емельке: “Ты-де называешь себя государем, а у государей-де бывают на теле царские знаки”, то Емелька, встав з земли и разодрав у рубашки ворот, сказал: “На вот, кали вы не верите, щто я - государь, так смотрите - вот вам царской знак”. И показал сперва под грудями, как выше сего он говорил, от бывших после болезней ран знаки, а потом такое ж пятно и на левом виске».
Примечательно, что при первом разговоре с Д. Пьяновым, находящийся в бегах Е. Пугачев, вдруг признался ему: ««Вот, слушай, Денис Степанович, хоть поведаешь ты казакам, хоть не поведаешь, как хочешь, только знай, что я - государь Петр Третий»«. «И оной Пьянов изумился, а потом, помолчав немного, спросил: «Ну, коли ты - государь, так расскажи-шь мне, где ты странствовал?», на что Пугачев поведал ему, что он-де «ходил в Польше, в Цареграде, в Египте, а оттоль пришол на Яик».
Среди посещенных земель Пугачев регулярно упоминал Египет, Иерусалим, Царьград, Рим, которые на символической карте мира образовывали своеобразный культурный хронотоп, где пространственные категории святых мест органично соединялись с темпоральным понятием вечного времени и соответствии представлению о «странствиях царя».
Значительное место в восприятии Пугачева как царя отводилось фактору «книжной премудрости» ложного претендента, его умению читать и писать. Свободное владение навыками чтения и письма, тем более, на иностранном языке, в глазах, как правило, необразованных простолюдинов рассматривалось ими как некое непростое умение, не каждому доступное. Предоставляемые многократно «доказательства» до поры до времени особым образом выделяли фигуру «подлинного» государя «Петра III» на фоне массы его поклонников, питая их незыблемую уверенность в нем.
Кроме того, как и многочисленным предшественникам, носителями традиционного сознания Е. Пугачеву не раз приписывались различные чудодейственные достоинства, демонстрация которых укрепляла в убеждении, что их предводитель - «подлинно батюшка». Одни из таких примеров лучше известны из научной литературы, о других сообщениях источников практически не упоминалось никогда, но в любом случае они всегда атрибутировали свойства «царя» через признаки мистических и волшебных способностей и даже магических талантов. О последнем даре весьма красноречиво свидетельствуют, например, показания Т. Подурова. На допросе он с недоумением признавался, как в определенный момент перестал понимать происходящее: «счол я его [Пугачева] тогда совершенным обманщиком и помышлял, было, от него отстать. Но сего исполнить, не знаю - по какой причине, не в состоянии был, ибо, не знаю, как будто что меня удерживало и наводило страх отстать от него; словом сказать, привязан я был к нему так, как бы невидимою силою или, просто сказать, волшебством; но от чего со мною сие последовало, - я не знаю».
Таким образом, историографический анализ показал, что основное внимание всегда уделялось политической и социально-экономической сторонам восстания под его руководством, но не самозванчеству, которое объяснялось «невежеством» необразованного люда. Взгляд на источники как продукт культуры своего времени показал ошибочность уничижительной маркировки традиционного сознания. Его носители не были «простаками», доверявшими любому проходимцу, назвавшемуся царским именем. Принимая соответствующее решение, они стремились проверить названного претендента на идентичность.
Как и во многих других случаях, в истории Е. Пугачева большую роль сыграли монархические слухи. Но он не ограничился только приспособлением к народной молве: при встречах с людьми Е. Пугачев намеренно пытался активизировать соответствующие слухи, ориентированные уже на собственную персону. Появление на Яике «Петра III» вызвало поток позитивных разговоров об «истинном» царе, формируя потенциальную готовность к принятию «царя-батюшки» со стороны казаков, хотевших убедиться в нем окончательно.
В ходе идентификации, как и прежде, актуализировались стандартные механизмы визуализации. Авторитетные свидетели не раз признавали в нем
«третьего императора», хотя внешность Е. Пугачева заметно отличалась от габаритов прототипа. В рамках телесного кода традиционной культуры главным считалось не зеркальное тождество, а его семантическое отражение. Самозванец нередко сам акцентировал черты якобы своего сходства с тем, за кого себя выдавал (например, случай с А. Долгополовым). Но вскоре результаты осмотра дали отрицательный результат, как это произошло под Царицыном при встрече с донскими казаками. Осознавая невыразительность своей внешности, Е. Пугачев пытался компенсировать недостаток роскошными нарядами, ставшими элементом конструирования образа «истинного» царя.
Развеять потенциальные сомнения можно было доказательствами в духе народных представлений. В качестве таковых Е. Пугачев использовал мифологический потенциал «царских отметин». В пугачевской версии, наряду с известными сюжетными ходами, заметны новые нюансы. Прежде окружающие не настаивали на демонстрации сакральных следов, инициатива исходила от самозванцев. Иное дело встреча Е. Пугачева с яицкими казаками, изначально знавшими о свидании именно с «монархом». Требуя предъявить «знаки», они, по сути, ставили вопрос о правомочности его высочайших притязаний. Примечательно, что здесь «царские знаки» были востребованы лишь в начале интриги как необходимый компонент первичной идентификации, после состоявшегося «узнавания» о них больше не вспоминали.
Закрепляя успех, Е. Пугачев задействовал комплекс идентификационных средств, понятных обеим сторонам; рассказывал о вымышленных скитаниях, связывавшихся в коллективном сознании с мотивами сакральной географии, в которой все земли аксиологически маркированы. В пугачевском изложении названия различных посещенных местностей (Египет, Иерусалим, Царьград, Рим) пробуждали архетипические припоминания о святости и мудрости вселенной. Это были насыщенные полисемантическими символами и подразумеваемыми смыслами сакральные локусы, позволявшие последователям «третьего императора» ощущать себя причастными к сокровенному знанию. Так формировалась безусловная преданность предводителю, опиравшаяся на духовно-религиозную основу.
В ближний круг Пугачева/Петра III входили «назначенные» им обладатели знатных титулов и высоких званий, была «придворная» гвардия, личная охрана, «государственные» учреждения, «царский» дворец, столица. Присутствовала и монархическая самозванка - его жена - яицкая казачка У. Кузнецова. Бракосочетание с нею стало одной из явных промашек, приведших многих бывших сторонников к разочарованию в его высоких достоинствах. В целом же «свита» «царя-батюшки» в глазах окружающих выглядела достойной его сакрального титула. Как и полагалось в «высшем свете», в ней вспыхивали разногласия, «придворные» интриги и взаимное недоверие.
В системе культурной идентификации даже ближайшие сторонники должны питать веру в «истинность» самозванца, в том числе благодаря его умению читать и писать, которое считалось знаком высокого достоинства, не каждому доступного. Традиционным императивам нельзя было не соответствовать, но «император казаков» данными навыками наделен не был, хотя долгое время поддерживал в сподвижниках заблуждение в наличии мнимых талантов. Этопротиворечие очертило ряд сюжетных линий самозванчества, когда казаки не сомневались, что «государь Петр Федорович» и «по-русски, и по-немецки достаточен был в грамоте», и наоборот.
Как и другим лжемонархам, современникиприписывали Е. Пугачеву чудодейственный дар - неуязвимость в бою, целительные качества и др. Под именем Петра III он ассоциировался с грозным судией, наказывающим изменников (грешников) и одаривающим богоугодных праведников. Поэтому он искренне считал казни обязанностью «подлинного» монархаи, в отличие от большинства самозванцев, не ограничиваясь только угрозами, активно претворял их в жизнь. В этой жестокости надо искать не личные мотивы, а непонятную правящим кругам логику народной правды. Только безжалостная «гроза» признавалась способной искоренить в России боярскую измену, после чего «всякой может возчувствовать тишину и спокойную жизнь, коя до века продолжатца будет».
В такой психологической обстановке рассчитывать на сомнения среди сторонников Пугачева/Петра III не приходилось.
Поэтому даже публичные разоблачение и казнь не положили конец популярности его имени, продолжавшему вызывать горячий отклику простого населения. Допущенные же промашки часто обусловливались амбивалентным характером традиционных культурных установок.
2.3 Детерминанты успеха российских монархических самозванцев
Многогранная и насыщенная разнообразными событиями история российских самозванцев позволяет сделать вывод, что для того чтобы население признало их «истинными» царями необходимы были особые стимулирующие факторы, которые могли быть двоякого рода - объективными и субъективными. Рассмотрим их в порядке очередности.
В литературе неоднократно отмечалось, что облаченный, как правило, в монархическую оболочку социальный протест народных масс в эпоху феодализма во многом становился продуктом суровых обстоятельств их жизни, несносного экономического закабаления, неуклонного роста податных и прочих повинностей, последовательного усиления крепостничества и т.д.