Вокруг озаренных сиянием харизмы самозванцев обычно быстро сплачивалось несколько верных помощников, а вскоре появлялась и более многочисленная «свита», предназначенная чаще всего для того, чтобы подчеркнуть «блеск» заявленного высокого имени и/или статуса. В формировании такого штата «придворных», с одной стороны, были заинтересованы сами самозванцы, рассчитывавшие на убедительную силу подобного аргумента в общении с вероятными последователями. С другой стороны, этого требовали культурные стереотипы социальных низов - носителей традиционного сознания. Какой может быть царь без соответствующего окружения, составленного из титулованных вельможных сановников?
Для реализации этой архетипической установки, понятной обеим «играющим» сторонам, нередко задействовался полисемантичный инструментарий мифологического отождествления, акцентирующий неразрывное единство вида и сущности, знака и его функции. Поэтому, когда около самозваного царя появлялись столь же самозваные графы, князья, генералы, государственные секретари и иже с ними, такая «свита» никого не удивляла, казалась не только вполне оправданной, но даже и ожидаемой простонародьем.
Дело в том, что в масштабе мифологического мышления «совершенно различные (на наш взгляд) предметы» рассматриваются как разные ипостаси одного. «При таком подходе люди с одинаковыми именами в определенных ситуациях могли восприниматься как одно и то же лицо». Для мифологического сознания характерно представление о количественной ограниченности предметов и явлений в окружающем мире. С нашей точки зрения, имя собственное только обозначает объект, является его «этикеткой» или «визитной карточкой». В глазах же людей, мыслящих по законам мифологического сознания, любой словесный знак, любой эпитет может стать именем собственным.
Назвать такое мышление иррациональным или нелогичным не представляется возможным, т.к. «уверенность в алогичности мышления представителей древних культур возникала вследствие перенесения стандартов и стереотипов собственной культуры на понимание жизнедеятельности и мировосприятия других этносов. На самом же деле логика в их мышлении вовсе не отсутствовала, она лишь отличалась от логики дискурсивной культуры».
Очевидно, что составные элементы целостной монархической системы существовали не в культурном вакууме, сами по себе, а были имманентны всей «картине мира» человека традиционного общества, не по своей воле оказавшегося перед лицом системного кризиса и потому жившего в обстановке эсхатологических переживаний, в непрерывном ожидании наступления последних времен. Он нуждался в приемлемом и доступном ему объяснении происходящего, чтобы иметь возможность примириться с удушающей действительностью, разрушавшей налаженный веками повседневный быт.
Не секрет, что культурные инновации признавались и принимались традиционным сознанием только тогда, когда получали истолкование в знакомых и привычных для его носителя понятиях и категориях. Поэтому, например, мотив странничества, столь популярный в монархической мифологии, следует воспринимать в контексте идей сакральной географии, присущих религиозно окрашенной коллективной ментальности изучаемой эпохи. Тиражирование данного сюжета в массы имело далеко не последнее значение для рождения и развития самозванческих интриг, определяя легендарный маршрут странствий, о которых явленному «монарху» надлежало неоднократно рассказывать своим последователям всем в целом и каждому в частности. Сакральная география символизировала особую избранность, органически вытекавшую из деления земель на праведные и грешные, когда время и пространство «традиционной культуры оказывались четко разделенными на две части - «здесь», то есть в настоящем, и «там», то есть в потустороннем, загробном мире. «Здесь» - течение времени и конечность пространства, «там» - вечность и бесконечность. В социокультурном разделении пространства на два противостоящих лагеря, царство бога совмещало в себе царствие небесное для праведных и длящуюся «в веке сем» сакральную державу, власть Христа … Такая держава, символом приобщения к которой служит крещение, мыслилась как «православный мир». Ему противостояли (находились за его пределами) «бусурманы», которые «наделены всеми чертами мифологической инфернальности и явно связаны с бесовской силой».
По справедливому утверждению Ю.М. Лотмана, в традиционной ментальности «всякое перемещение в географическом пространстве становится отмеченным в религиозно-нравственном отношении. Не случайно проникновение человека в ад или рай в средневековой литературе всегда мыслится как путешествие». В соответствии с этими представлениями человек рассматривал и само «географическое путешествие как перемещение по «карте» религиозно-моральных систем».
В такой ситуации эсхатологические переживания общественных низов актуализировали миф о возвращающемся после долгих странствий и мытарств «избавителе». Затем эта разновидность популярной социальной утопии в сознании простолюдинов неизбежно трансформировалась в нетерпеливое ожидание пришествия «истинного» царя, долженствующего и способного положить конец мирским несправедливостям и народным страданиям. Прочность монархическому архетипу придавали три взаимосвязанных элемента: сакральный взгляд на власть и ее носителя, представление о законности, рожденные стариной, наследственностью, и, наконец, восприятие царя как защитника и справедливого судьи.
Таким образом, объективные условия жизни, субъективно переосмысленные современниками и интерпретированные ими в привычных координатах традиционной культуры, создавали благоприятный психологический фон - потенциальную предрасположенность людей к признанию появившегося самозванца «истинным» царем. «Народ восстает против власти от отчаяния, когда жизнь становится невыносимой, - отмечает один из современных историков, - но поднимают его на борьбу либо авантюристы, либо мечтатели».
И все-таки «избавителя» вполне могли не поддержать даже в том случае, если он старательно придерживался принятых «правил игры». К тому же, «в народном сознании не было единого, общего для всех слоев и регионов, представления о том, как должен выглядеть и вести себя «настоящий» монарх, скрывающийся от властей, и как вести себя в ситуации, если он перед тобой «проявляется». Причем носители различных, даже противоположных, воззрений на этот счет жили бок о бок или в небольшом отдалении друг от друга - к примеру, в соседних поселениях».
В связи с необходимостью для самозванцев преодолевать подобные трудности укажем на еще один важный стимулирующий фактор их успеха, который обусловливался особенностями социопространственных и социопсихологических характеристик тех регионов, где появлялись «истинные» самодержцы или их разнообразные «родственники». Из истории конкретных эпизодов прошлого хорошо заметно, что жители одних регионов отличались высокой социальной активностью, в других же - они были заметно более пассивными. Обратим, в частности, внимание на область Войска Донского, которая давно интересует историков своей культурной непохожестью на прочие российские города и веси. Ученые сумели показать различные особенности ее рельефа в пространственно-временном плане существования. В работах дореволюционных, советских и современных исследователей были приведены подробные географические сведения о ней, границах ее территории и их подвижности, описывались русла Дона и других рек. Не раз анализировались геологический характер и минеральные богатства, состояние почв, климатические особенности региона, такие как температура воздуха, ветры, растительность и фауна войсковой территории и мн. др. Иногда даже рекомендовались меры, необходимые для предохранения здоровья населения от вредных влияний местного климата.
Все это очень ценные и необходимые научные наблюдения, но они, тем не менее, не дают ответа на ключевой для нас вопрос, почему именно здесь, на Дону, на участке всего лишь в несколько сотен квадратных километров располагался целый ряд очагов повышенной социальной напряженности. Один из них - Зимовейская станица, что признается родиной двух великих российских бунтарей С. Разина и Е. Пугачева, хотя относительно места рождения первого из них и высказаны некоторые сомнения. Поблизости от нее (в 10 км) располагалась Есауловская станица, атаманом которой долгое время считали И. Некрасова - видного руководителя булавинского восстания. Чуть поодаль находилась Верхнекурмоярская станица, где родился и вырос религиозный сектант и бунтарь Е. Кательников и мн. др.
Неслучайность столь концентрированной периферийной локализации подтверждается географическими картами крупнейших протестных движений XVII-XVIII вв. Известно, например, что восстание под предводительством И. Болотникова началось на юго-западной окраине страны, и было связано с активным участием донского казачества. Разинское и булавинское выступления вспыхнули прямо на территории Дона. Самозванец Е. Пугачев (родом - донской казак) поднял недовольный люд на Яике - юго-восточной казачьей окраине страны. Отчетливо видно, что все значимые народные бунты возникли в зонах сравнительно свободных от непосредственного государственного вмешательства, крепостнического произвола, хозяйственной и иной эксплуатации и т.п. А уже потом с территорий вольных казачьих городков и станиц волны негодования распространялись во все стороны дальше по стране.
Данное обстоятельство доказывает, что историческая география народных движений предоставляет нам возможность обнаружить четкую тенденцию в пространственной локализации протестных настроений и действий. Однако раскрыть ее социокультурную природу можно только включив в познавательные практики известное в науке понятие «ментальной географии», т.е. «воображаемого» пространства, которое разворачивалось в умах людей - это не просто «отражение территории, но именно ментальный объект: представления, возникающие в сознании (и соотносимые, разумеется, с территорией)».
Такой ракурс проблемы позволяет предположить, что непримиримый и мятежный дух свободолюбивого края способствовал периодическому появлению на отдаленных окраинах страны независимых, неподдающихся давлению сверху исключительных отваги и способности людей, а также возникновению в этих «зонах повышенной социальной напряженности» столь грандиозных событий, нередко сопровождавшихся участием «истинных» царей-самозванцев в восстановлении попранной справедливости. При этом само только перечисление регионов появления самозванцев выглядит достаточно примечательным - это Воронежская, Черниговская и Нижегородская губернии, Нижнее Поволжье, область Дона, Сибирь, Приуралье, Оренбург, т.е. районы, «особенно на окраинах страны», которые не раз были местами широких народных движений.
По материалам за период с 1762 по 1800 гг., О.Г. Усенко выявил следующую общую картину, которая в целом согласуется с высказанным нами предположением: из 65 случаев самозванства 59 имели место в европейской части страны, 5 - в азиатской части. При этом в центре европейской части страны было 25 случаев самозванства, а на окраинах европейской части - 33. Таким образом, ученый, хотя и попытался опровергнуть прежнее «мнение о теснейшей связи монархического самозванства с казачеством», но все же подтвердил, «что данный феномен имел место … по преимуществу на его окраинах».
В контексте цели и задач диссертационной работы определенным изъяном построений известного историка видится то обстоятельство, что в указанном временном промежутке он берет в расчет всех монархических самозванцев без исключения. Если же иметь в виду только тех из них, кто получил сколько-нибудь заметную поддержку, тогда периферийная локализация успешных самозванцев станет совершенно очевидным фактом. Причем эти выводы не меняются и после включения в наши аналитические построения сведений о самозванцах первой половины изучаемого столетия.
Можно констатировать как данность то обстоятельство, что ментальная география самозванства, т.е. самозванцев объявившихся, но не имевших единомышленников, действительно, не дает возможности выявить сколько-нибудь приоритетные для них российские регионы. В XVIII столетии это явление встречалось едва ли не повсеместно, в том числе и в центральных губерниях.
Иное дело - ментальная география самозванчества, когда у самозванца появлялось хотя бы немного, а тем более множество сторонников. Тут мы имеем достаточно точную привязку к окраинным территориям, где степень свободы (воли) даже в XVIII веке была несравненно выше, нежели в центральных земледельческих уездах России, а потому население было способно быстрее и решительнее реагировать на усиление своих тягот, осмысленных как несправедливые и неправедные. К этому следует добавить особенности жизненного уклада обитателей отдаленных от центра областей, большая часть которых принадлежала к казачеству или иным служилым сословиям. Для них характерен ярко выраженный милитаризованный образ существования, позволяющий понять, почему они быстрее, чем другие слои населения, брались за оружие. Да и само оружие было у них всегда под рукой, равно как и навыки владения им.
В тоже время представлять этих отчаянных «воинов и бунтарей» совершенно бесшабашными сорвиголовами все же недопустимо. Даже им для того, чтобы стать частью «протестующей толпы», предпочтительнее было чувствовать, что действуют они в легитимных границах, ведут борьбу на вполне законных основаниях и отстаивают правое дело. Понятно почему «истинные» цари-самозванцы, громко и убедительно заявлявшие о своем намерении наказать изменников, могли здесь быстрее, чем где-либо еще, найти искреннюю поддержку и стать знаменем мобилизации народных масс.
Совсем другие условия складывались в центральных уездах и губерниях России, где существовало крепостное право, и в сельской местности был распространен более размеренный, тягучий повседневный ритм, преобладало земледельческое сословие, в принципе не заинтересованное и не склонное к скорым экстремальным решениям и действиям. Тут шансы самозванца на полный успех или на частичную поддержку со стороны мирного, хотя и подневольного крестьянства стремительно минимизировались. И потому закабаленное население данных регионов могло рассматриваться только как резервная, зато потенциально многочисленная армия единомышленников, способная включиться в ход событий на последующих этапах развития, когда самозванец был кем-то уже признан и успел получить первоначальную помощь.