Иначе говоря, с точки зрения массовых представлений о власти, действительность всегда «сравнивается с идеалом и оценивается посредством стереотипов. И это сравнение, окрашенное эмоционально, порождает действия разной силы и последствий», причем сознание народа «легко обуживало сомнения в справедливости монарха, который, ежели он богоданный и законный, просто изначально не мог быть несправедливым. И если жизнь подталкивала к противоположному заключению, сталкивала идеал с действительностью, то все обыкновенно завершалось «перетолкованием» этой действительности».
В данном случае, обозначенное идеологами «древлего благочестия» и совпадавшее с умонастроениями простых трудящихся разительное противоречие между идеальным государем и реальным правителем, как правило, оказывалось преодоленным в рамках мифологемы «истинного» царя - невинного страдальца за народ и веру. Этим обстоятельством можно объяснить не только критику персонифицированных («ложных») монархов, но и появление у них многочисленных «конкурентов» - самозванцев.
В историографии получило почти повсеместное распространение мнение, что с народной точки зрения «божественное предназначение подлинного царя» проявлялось «в исключительно устойчивом представлении об особых «царских знаках» - обыкновенно это крест, орел (т.е. царский герб) или солярные знаки, - будто бы имеющихся на теле царя и свидетельствующих о его избранности. Это поверье играло важную роль в мифологии самозванчества: согласно многочисленным историческим и фольклорным источникам, именно с помощью «царских знаков» самые разные самозванцы … доказывали свое царское происхождение и свое право на царский престол, и именно наличие каких-то знаков на их теле заставляло окружающих верить им и поддерживать их».
Совсем недавно эта, казалось бы, полностью оправдавшая себя в конкретных исследованиях мысль, была поставлена под сомнение некоторыми учеными. Историк П.В. Лукин на материалах XVII века отметил, что «ни в одном из просмотренных нами следственных дел упоминаний об этом нет», поэтому «признавать «царские знаки» непременным и даже сколько-нибудь частым атрибутом самозванчества нет решительно никаких оснований».
На примере первого самозванца с этим выводом согласился историк В.Я. Мауль, подчеркнувший, что потребность в обязательной демонстрации «царских знаков» «еще не была особенно актуальной для начала XVII века, по крайней мере, неизвестно, чтобы кто-то настоятельно требовал от Лжедмитрия их предъявления».
Сложно сказать, насколько скепсис названых авторов оправдан применительно к самозванцам «бунташного» века, но в отношении изучаемого нами времени, как показывают источники, он совершенно не верен. Лжецари, лжецаревичи и их мнимые родственники петровской и послепетровской эпохи, вплоть до конца XVIII века с завидной регулярностью пытались демонстрировать своим «почитателям» знаки на собственном теле. Если же они вдруг «забывали» предъявить их сами, иной раз следовали вполне определенные и настойчивые напоминания от потенциальных сторонников.
Тем не менее, согласимся с прозвучавшей критикой в том отношении, что в позиции К.В. Чистова, Б.А. Успенского и их единомышленников действительно имеются уязвимые места. Если рассмотреть предложенные ими аргументы, то заметно, что свои соображения о «царских знаках» они фундируют исключительно поздними примерами. Затем автоматически переносят полученные результаты на характеристику самозванцев, появлявшихся многими десятилетиями раньше, потому, видимо, что такая интеллектуальная экстраполяция полностью вписывается в их концептуальные построения. Едва ли подобный исследовательский прием можно признать допустимым с методологической точки зрения.
Как уже отмечалось, одним из признаков «настоящего» царя считалось строгое соответствие его поведения массовым ожиданиям и представлениям о «подлинном» государе, который «должен был выполнять все установления православия, строго соблюдать национальные обычаи и традиции двора». От самозванца требовалось «говорить и вести себя чинно и благородно, демонстрировать чувство собственного достоинства» и т.д.
Но дело в том, что важны были не столько демонстрируемые предполагаемым или уже имевшимся сторонникам манеры ложного претендента сами по себе, сколько их семантическое наполнение, тот культурный «текст», который с их помощью нужно было донести до окружающих. Большую роль также играло непосредственное содержание произносимых коротких слов или пространных речей, рассчитанных на то, чтобы вызвать к себе полное доверие слушателей. Причем, самозванец должен был «вести себя в принципе не так, как на самом деле вели себя монархи в XVII-XVIII столетиях, а как их поведение представлялось народом».
Любопытно здесь то, что социальные низы «могли простить многое в несходстве самозванца с его «прототипом», но не прощали, когда искатель престола позволял себе нецарский с их точки зрения поступок», как это случилось, например, с Пугачевым/Петром III, женившимся на казачке: «И хотя в сказках князья, случалось, брали в жены крестьянских дочерей, народный монархизм такой поворот не принимал. Иначе говоря, Пугачев переборщил».
Потому-то и приходится признать, что полноценных возможностей для импровизации у самозванцев имелось не очень много, действовать им приходилось только в дескриптивных пределах. Предписаниями традиционного сознания они в значительной степени ограничивались в способах и формах собственной самореализации, фактически навязывалась достаточно жесткая, не допускавшая двусмысленных трактовок поведенческая стратегия. Им требовалось вести себя так, как подобало «добрым» монархам, начиная, например, от издания указов и обещания милостей («я пришел дать вам волю»), и, заканчивая, допустим, бросанием денег в толпу. Кроме того, стремящиеся к успеху самозванцы должны были, восстанавливая поруганную общественную добродетель, обрушивать на изменников «царскую грозу», демонстрировать собственные «сверхъестественные способности», рассказывать о «чудесном спасении» с последующими странствиями и злоключениями.
Иначе говоря, заинтересованным кандидатам на царский трон приходилось придерживаться «правил», предусмотренных народным монархическим сознанием. Впрочем, О.Г. Усенко считает, что самозванцев не всегда поддерживали даже в тех случаях, когда они эти «директивы» старательно выполняли: «Скорее всего, - пишет он, - нет прямой зависимости между соблюдением общепринятых «правил игры» со стороны самозванца и его удачливостью. Нельзя, например, сказать, что чем больше тот или иной лжемонарх предъявлял доказательств своей «подлинности», тем дольше он оставался на свободе, и тем значительнее было число его сторонников».
Анализ источников показывает, что, в принципе, такая постановка вопроса имеет право на существование. Но очевидно и другое - без соблюдения установок народного монархизма мобилизовать массы на поддержку или хотя бы рассчитывать на нее было вообще невозможно. В этом случае самозванство никогда не перерастало в самозванчество.
Таким образом, одним из ключевых детерминантов успеха самозванцев становилась их способность отвести от себя возможные подозрения в кощунственном подлоге, вызвать безусловное доверие публики, вести себя сообразно статусу, на который они претендовали, и привлекать к себе тех людей, которые должны были помочь им утвердиться и удержаться на престоле. ««Самозванческая затейка», - как подметил историк И.Л. Андреев, - вводила в соблазн людей самых разных по темпераменту, складу характера и силы воли. Несомненно, у большинства преобладала авантюрная жилка, хотя были и такие, которые искренне уверовали в свое царственное происхождение».
Очевидно, что не все самозванцы обладали одинаковыми «актерскими» способностями, не всякий из них мог с равной степенью убедительности «сыграть» избранную роль. В том числе и поэтому слова одних - немедленно воспринимались как руководство к действию и приводили в движение хотя бы несколько человек или целые группы, в то время как усилия других - нередко вызывали откровенное неприятие. «Нет сомнения в том, что массе, по причине экономических, военных и т.п. интересов, потребовался, чтобы придти к цели, Наполеон, а не Фуше, Цезарь, а не Помпей - то есть обладатель особого дара, властитель психологии масс», - так характеризовал подобные ситуации известный французский ученый С. Московичи.
Названый им «особый дар» давно уже обозначается в науке специальным термином «харизма» и свидетельствует о «наделение личности свойствами, вызывающими преклонение перед ней и безоговорочную веру в ее возможности. Этот феномен характерен для малых и, особенно, для больших групп, склонных персонифицировать свои идеалы в процессе сплочения».
В такой харизматической ипостаси успешные самозванцы, если они рассчитывали на поддержку, должны были демонстрировать себя своим сторонникам. Причем в категориях рационального мышления нельзя найти ответа на вопрос, почему у одних людей не обнаруживается особого дара, в то время как другие, словно бы, изначально предназначены самой судьбой для великих свершений. Если такое все же случалось, происходило своего рода удвоение харизмы, когда на личное «обаяние» названных претендентов накладывался сакральный ореол «взятого взаймы» высокого имени и/или статуса. Их влияние на массы объяснялось особым характером веры в незаурядные качества «истинного» царя, его необыкновенную отвагу, обладание даром пророчества, магическими способностями и т.п. В литературе подчеркивалось, что появление феномена российских самозванцев говорит о «харизматическом понимании царской власти (сакрализации монарха)». «Концепция особой харизмы царя коренным образом меняет традиционные представления: противопоставление праведного и неправедного царя превращается в противопоставление подлинного и неподлинного царя. В этом контексте «праведный» может означать не «справедливый», а «правильный», «правильность» же, в свою очередь, определяется богоизбранностью. Таким образом, не поведение, а предназначение определяет истинного царя. При этом встает проблема различения истинного царя и царя ложного, которая не поддается рациональному решению: если истинные цари получают власть от Бога, то ложные цари получают ее от дьявола».
Иными словами, решающее значение для возникновения соответствующих отношений между самозванцами и их почитателями играло признание за первыми из них необычайных достоинств. Поэтому харизматическим вождям-самозванцам требовалось убедить всех в своих возможностях дать «правильные» ответы на волновавшие простолюдинов вопросы. Как подчеркивал М. Вебер, «преданность харизме пророка или вождя на войне... как раз и означает, что человек подобного типа считается внутренне «призванным» руководителем людей, что последние подчиняются ему не в силу обычая или установления, но потому, что верят в него ... В двух важнейших в прошлом фигурах: с одной стороны, мага и пророка, с другой - избранного князя-военачальника, главаря банды, кондотьера - вождизм как явление встречается во все исторические эпохи и во всех регионах».
Вполне естественно, что харизматическим даром были наделены далеко не все самозваные претенденты на царское имя и/или статус. Большинство из них «похвастаться такими способностями не могли, не дотягивали до идеала и выглядели не слишком убедительно, компрометируя себя. Не все они могли последовательно пройти до конца крестный путь, предписанный фольклорной монархической схемой. Некоторые и сами робели перед грандиозностью затеянного дела».
Наличие же харизмы, как правило, обеспечивало успех начинаниям самозванцев, не только приводило к возникновению веры в их избранность, но и продолжительной активной поддержки со стороны окружающих в борьбе за правое дело восстановления общественной гармонии. А вот ради исключительно корыстных интересов некоторые отчаянные головы могли пойти и за явными лжецарями, такими же авантюристами как они сами, не несущими на себе даже слабого отпечатка харизмы. Российской истории XVIII века известны подобные сомнительные казусы, которые убедительно засвидетельствовали, что сугубо меркантильный союз, во-первых, был не очень прочным и длительным, а, во-вторых, на стороне таких самозванцев оказывались обычно лишь откровенно обманутые люди или единичные персонажи из числа социальных маргиналов, не сумевших вписаться в коммунитарно-общинную систему социума. Массовой поддержки в этом случае быть не могло по определению. Потому-то самозванчество пугачевского типа - явление для XVIII столетия практически эксклюзивное. Все это позволяет нам согласиться с высказанной в литературе метафорой о том, что не всякий «может быть шаманом или вождем! Ведь почему так много призванных и так мало избранных?».