Материал: Пронина

Сразу, что называется, невооруженным глазом видны типо­логические особенности сетевого текста, которые требуют особо­го способа мышления. Прежде всего это гипертекстовые ссылки или «линки» (от англ. link — сцепка, линия связи, связующее зве­но), которые пронизывают всю толщу культуры и благодаря ко­торым текст в себе самом несет указание, в какие разнообразные контексты он может быть включен и какие при этом может иметь разнообразные значения. Каждый «линк» — это дополнительная степень свободы проникновения в суть сообщения и интерпрета­ции данных. Но по мере продвижения по «линкам», число ко­торых не лимитировано, мысль может переориентироваться, с подчинившись побочным импульсам любопытства, или даже непроизвольно перемениться под влиянием новых данных, рас­крывающих суть дела с непредвиденной стороны. Когда-то для развития логики науки стало очень конструктивным предположе­ние Ф. Франка о «свободе воли» электрона (1961). А сегодня спе­цифику Net-мышления следовало бы определять как «свободу воли» сетевого текста.

Паутина взаимопересекающихся «линков» способна переме­шать контексты сообщений в состояние чуть ли не первобытного синкретизма, природного хаоса, информационной плазмы... — ряд метафор можно продолжать и продолжать, но суть их оста­нется одной и той же: это спонтанный механизм фазового пере­хода к симультанной информации второго порядка (в синергети-ческом значении термина), которая задает новый уровень осмыс­ления явления. В ситуации фундаментальной неопределенности сетевой текст срабатывает как разгадка в загадке, вызывая эффект «Ага-переживания» от вспыхивающей очевидности причинно-следственной взаимосвязи события с некоторой системой собы­тий (деталей события с целостной структурой явления), благода­ря чему картина мира логически упорядочивается и открывается перспектива для эффективного мышления, общения и поведения. Самое существенное в том, что роль «последней капли», вызыва­ющей кристаллизацию симультанной информации второго по­рядка, может сыграть любой коммуникативный элемент: указание на реальный объект, исторический пример, культурная реминис­ценция, аналогия, метафора, модальное слово и т.п. Получается, что им всем одинаково придается виртуальная предметность, что это — равнозначимые феномены психической реальности. И, к

271

примеру, модальное слово будет существенно не как проявление некоего субъективного отношения, а как предметное отнесение самой ситуации к одному из состояний неопределенности — слу­чайности, вероятности, возможности, необходимости, прогнози­руемое™ и т.п., поскольку именно это первостепенно важно для читателя в момент поиска оснований для собственного выбора.

Виртуальная предметность не всегда схватывается воображе­нием наглядно, хотя абстрактная живопись справляется с этим вполне убедительно. Зато виртуальная предметность вызывает ро­ение символических образов, обновляет социокультурные эмбле­мы (традиционные оценки действий и состояний, фиксирован­ные в пословицах, афоризмах, девизах, гербах и т.п.), придает знаковую чувственность абстрактным понятиям и категориям. Поэтому паутинотекст не имеет «экспозиции», «завязки», «куль­минации» и т.п. Композиция упрощается до простого перечня фактов, мнений, прецедентов, цитат, подробностей, деталей, привходящих обстоятельств, разного рода данных и персоналий. Все разделы сайта самодостаточны и вместе с тем открыты для любых комбинаций с другими самодостаточными разделами по­средством системы линков. Это оптимально, если предположить, что в основе Net-мышления, как пусковой механизм, кроется бы­стродействующая система эвристических операций в сфере вир­туальной предметности. Тогда понятно, что в паутинотексте из­лишни и даже вредны сюжетные ходы, потому как, подобно непрошеным советам, стеснили бы спонтанность выбора, замед­лили скорость перебора вариантов. Получается, что вторым спе­цифическим свойством сетевого текста является своеобразная ассорти-композиция, когда более или менее укомплектованное содержание разворачивается по принципу удобства доступа, как на прилавке или верстальном столе.

Третьей типологической особенностью сетевого текста можно считать его специфический темпоритм. Никакой избыточной инфор­мации, никакого разжевывания, никаких прокладок между разде­лами, ничего акцентирующего. За каждым штрихом — особая виртуальная предметность. В языковом плане это выражается в мак­симальной субстантивации лексики, преобладании номинативных предложений, сугубом лаконизме, даже прерывистости изложения и особенно в эллиптическом характере грамматических конструкций, когда эллипсис (от греч. ellipsis — выпадение, опущение: пропуск элемента высказывания, легко понимаемого в данном контексте или ситуации) становится основной стилистической фигурой, привнося­щей в текст оттенок диалогичности. Как будто кто-то поставил цель довести до предела пресловутый «телеграфный стиль», преуспел в этом и пошел дальше, погружаясь в стихию собственно внутренней 272

речи, которая, по определению, представляет собой «использова­ние языка (точнее, языковых значений) вне процесса реальной коммуникации, ...когда она выступает как средство мышления, пользуется специфическими единицами (код образов и схем, предметный код, предметные значения) и имеет специфическую структуру, отличную от структуры внешней речи»⁴⁰.

Посвятивший много усилий изучению данного феномена Л.С. Выготский говорил, что внутренняя речь «оперирует семан­тикой, а не фонетикой слова», что это — «мышление чистыми значениями» и даже «процесс испарения речи в мысль»⁴¹. Однако он не был склонен соглашаться с бихевиористом Уотсоном, по­лагавшим, что, если бы удалось записать внутреннюю речь на пластинке фонографа, она осталась бы совершенно непонятной. С его точки зрения, внутренняя речь человека формируется в процессе интериоризации внешней речи и сопоставима с родст­венными явлениями языкового общения, когда «при известных условиях слова изменяют обычный смысл и значение и приобре­тают специфическое значение, придаваемое им определенными условиями их возникновения»⁴². «Между живущими одной жизнью людьми, — пишет Л.С. Выготский, — легко возникают условные значения слов, особый диалект, особый жаргон, понят­ный только участвующим в его возникновении людям... Совер­шенно понятно, что в условиях внутренней речи также необходи­мо должен возникнуть такой внутренний диалект»⁴³.

Как видно, Net-мышление следует отнести к тем адаптивным механизмам сознания, которые особо родственны феномену внутренней речи. Однако это не чистая самокоммуникация. Здесь в классический «разговор с собой» неизбывно включен дополни­тельный голос, всеведущий («найдется все»), но (!) не всемогу­щий. Подчеркнутое — важно кардинально. Мышление человека диалогично уже потому, что в индивидуальном сознании под­спудную роль играют архетипы коллективного бессознательного. Динамику мифологического текста определяет повелительный стереотип, как когда-то в «двухпалатном сознании» древнего гре­ка все решал голос бога. Рационалистические идеи становятся массовыми убеждениями благодаря опоре на постулаты учения, которые звучат в тексте, словно голос Гения, Вождя, Учителя. Прагматичный комментатор никогда не забывает напомнить или

⁴⁰ Краткий психологический словарь / Под ред. А.В. Петровского и М.Г. Яро-шевского. М, 1985. С. 306.

⁴¹ Выготский Л.С Мышление и речь // Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982-1984. Т. 2. С. 353.

« Там же. С. 351. ⁴³ Там же.

273

хотя бы намекнуть, что его оценки — голос общественного мне­ния. Рекламный слоган — крик коллективного зазывалы, обеща­ющий престижное удовольствие за приемлемую цену. И даже эк­зистенциальный выбор совершается не без влияния «внутреннего голоса», в котором проявляется не шкурный интерес, а феноме­нологическое свойство человека. Но тем не менее голос сознания суверенен, и диалог отнюдь не предсказуем. Великолепный при­мер тому — баллада бесстрашного Франсуа Вийона (1431 или 1432) «Спор между Вийоном и его душою»⁴⁴:

— Кто это? — Я. — Не понимаю, кто ты?

— Твоя душа. Я не могла стерпеть. Подумай над собою. — Неохота.

— Взгляни, подобно псу, — где хлеб, где плеть, Не можешь ты ни жить, ни умереть.

— А от чего? — Тебя безумье охватило.

— Что хочешь ты? — Найди былые силы, Опомнись, изменись. — Я изменюсь.

— Когда? — Когда-нибудь. — Коль так, мой милый, Я промолчу. — А я, я обойдусь.

— Ты лучше, чем ты есть. — Оставь кадило.

— Взгляни на небеса. — Зачем? Я отвернусь.

— Ученье есть. — Но ты не научила.

— Я промолчу. — А я, я обойдусь.

— 71м хочешь жить? — Не знаю. Это было.

— Опомнись! — Я не жду, не помню, не боюсь.

— Ты можешь все. — Мне все давно постыло.

— Я промолчу. — А я, я обойдусь.

Если вдуматься, это трагическое стихотворение. Человек мо­жет настоять на своем. Но комплекс Прометея — это не только великое свершение, а еще и мучительная судьба. Для личности от­каз от диалога — это конец. И в общем-то человек чувствует, на что идет, разрывая контакт с опостылевшим коллективным бессоз­нательным. Об этом самое, может быть, пронзительное стихотво­рение XX в., законченное Мариной Цветаевой 11 мая 1939 г., вскоре после вторжения гитлеровских войск в Чехословакию⁴⁵:

...Отказываюсь — быть. В Бедламе нелюдей Отказываюсь — жить. С волками площадей

⁴⁴ Цит. по: Эренбург И. Стихотворения / Пер. И. Эренбурга. Л., 1977. Оп. 351. «s Цветаева М. «О слезы на глазах!..» // Цветаева М. Стихи и поэмы. Виль­нюс, 1988. С. 273.

274

Отказываюсь — выть. С акулами равнин Отказываюсь плыть — Вниз — по теченью спин.

Не надо мне ни дыр Ушных, ни вещих глаз. На твой безумный мир Ответ один — отказ.

Так что, хотя в процессе эволюции человека суверенность ин­дивидуальной психики укреплялась и нарастала, голос коллектив­ного бессознательного по-прежнему сохранял интонации всеведе­ния и всевластия. Дополнительный голос Интернета тоже всеве­дущ, но вся властность — в распоряжении самого пользователя. Пролистывая сайты, он сам делает не только выбор, но и вывод, сам изменяет фантомную жизнь сетевого текста. Вот почему внут­ренняя речь человека, по характеристике Л.С Выготского, преди­кативна, то есть представляет собой перебор вариантов выбора личных способов действия (оперирования с предметом), в резуль­тате которого творчески выстраивается линия мысли. А сетевой текст, структурно совпадающий с внутренней речью, субстантивен, то есть предлагает на выбор перечень предметов, в круге которых и с помощью которых может по собственной инициативе действо­вать человек, и творческим становится не выстраивание, а эври­стическое улавливание мысли, вырастающей, словно кристалл, в пересыщенном растворе информации. Это как бы внутренняя речь собирательной личности: не диалог с авторитетом, а полилог мно­жества компетентных голосов, но при всем при том решающим для каждого остается собственное слово.

Интернет, наверное, можно бы назвать «второй палатой со­знания», но в отличие от древнего грека современный человек склонен слышать веление Бога в голосе своего «Я». И как бы в понимании этого паутинотекст и строится не как команда, совет или соблазн, а как стеллаж, с которого одинаково легко взять лю­бой предмет. Субстантивированная внутренняя речь коллективной личности обеспечивает особый режим работы для предикативной внутренней речи индивида. Вот слова испытуемой Наталии А.: «Ты видишь перед глазами весь список возможностей, интуитивно выбирая необходимое... Ты скользишь намеренно по поверхности, чтобы не провалиться и выхватить то нужное, что первоначально искал... Интернет щадит тебя, соответствуя твоим задачам и спо­собу понимать. Он предлагает тебе только самое главное, дополни­тельное оставляя в ссылке (надо — посмотришь, нет — все равно поймешь из контекста... Мы не пойдем в специальные библиотеки

275

и отделы за парой абзацев, которые нам "прояснят ситуацию". Но мы очень уважаем систематизаторов, которые еще остались и носят в своей голове все эти объемы информации)». Net-мышле­ние «пульсирует», таким образом, в темпо-ритме субстантив­но-предикативной внутренней речи, и это не только определяет ассорти-композицию паутинотекста, но и переиначивает на свой лад логико-смысловую систему любых других типов текста, либо отвергая «с порога», либо придавая самые неожиданные значения их функционально-структурным компонентам.

Четвертой важной особенностью паутинотекста является специфическая стилистика интерактивности. Любой сайт или мэсидж (от англ. message — послание) Интернета отличают устойчивые типологические признаки: акцентуированный ник (псевдоним) или нарочитая самопрезентация; макароническое словоупотребление; слэнговая фразеология; упрощенность и од­новременно жеманность синтаксиса; экстравагантность и апломб суждений. Иногда не без оттенков дурашливого эпатажа. Но в целом это эффектный способ публично заявить и подтвердить свою волю и свое право на авторитетное вмешательство в про­цесс обсуждения темы, поиска истины, принятия решения. И од­новременно это эффективная обкатка субъективных притязаний личности, когда беззастенчивая откровенность, как бы вызывая огонь на себя, провоцирует поддержку, сопротивление или пре­небрежение, которые закрепляют или трансформируют паттерны самооценки.

В переживании самовыражения и самоутверждения смыкает­ся пароксизм публичности (в предельном значении: «На миру и смерть красна!») и выплеск субъективности (в предельном значе­нии: «Это — Я, Господи!»). В основе столь мощных эмоций — глубинная энергетика сопряжения и взаиморазрядки влечений индивидуального бессознательного и архетипов коллективной психики. Однако важно обратить внимание и на обратное воз­действие. Публичная субъективность может быть искренней от­кровенностью или циничным лицедейством, личным экспери­ментированием или послушным следованием рекламной раскрут­ке — она в любом случае активизирует глубинные механизмы личности, в любом случае смыкает влечения индивидуального бессознательного и архетипы коллективной психики, в любом случае сопровождается острыми переживаниями. К эффектам публичной субъективности можно отнести и «сценические» сле­зы, и «срезающие» остроты, и хулиганский кураж, и экстатиче­ский порыв, и харизматический апломб, и «непробиваемый» блеф... Известны и специфические неврозы (легкие и не очень легкие формы эксгибиционизма): «звездная болезнь», «комплекс