Институты потестарного типа позволяют людям удовлетворять потребности только в соответствии с их (людей) выгодным или невыгодным статусом в системе силового распределения или перераспределения (независимо от того, что они дают другим).
Такова ситуация с институциональным контролем. Далее я бы хотел поговорить о контроле неинстититуциональном.
Неинституциональный контроль - это особый вид саморегулирования, присущего различным общественным системам, контроль за поведением людей со стороны массового сознания. «Его функционирование основано преимущественно на действии нравственно-психологических механизмов, состоящих из непрерывного мониторинга поведения других людей и оценок соответствия его социальным предписаний и ожиданиям». Человек осознает себя, наблюдая за другими членами общества (организации, группы, общности), постоянно сопоставляя себя с ними, усваивая в процессе социализации определенные нормы поведения. Общество не может существовать без психических реакций, взаимных оценок. Именно благодаря взаимным контактам люди осознают социальные ценности, приобретают социальный опыт и навыки общественного поведения.
Здесь возникает вопрос, насколько возможен неинституциональный контроль в потестарной системе?
Данный вид контроля, конечно же возможен и в потестарной системе, однако он будет иметь свои особенности:
1. Он будет построен на потестарной морали, а значит, любая девиация будет оцениваться обществом на основе тех моральных предпочтений, которые строятся по принципу «если что то нормально для меня, значит это нормально для всех и если ты не следуешь букве моей нормальности, то ты будешь за это наказан».
2. Неинституциональный контроль будет происходить так же в различных видах сообществ, а значит будет подчиняться их правилам и иногда потестарная мораль будет уступать здравому смыслу, но так как сообщества, которые существуют в потестарной системе и при это функционируют не соблюдая принципы потестарной морали автоматически признаются девиантными, то отсюда следует, что они априори будут признаны неприемлемыми и значит неинституциональный контроль внутри этих сообществ будет соблюдаться сообществами, однако они сами в это же время будут подвергнуты другому более радикальному социальному контролю со стороны тех сообществ, которые построены как раз таки на потестарной морали.
3. Неинституциональный контроль сообществ не будет признаваться государственной властью, так как общество вторично по отношению к государству и значит если этот контроль не соответствует государственной норме «так должно быть, потому что так должно быть», то он будет признан «незаконным» ненормальным и оцениваться как неприемлемый. Однако так происходит все же не всегда, хоть государство и борется со всеми формами самоуправлениями, оно все же позволяет некоторым из них существовать если они не претендуют на то, что по мнению государство должно относиться к его подведомственности (стремление к регулярному государству) и если они совершают как можно меньше публичных действий (подробнее будет рассмотрено во второй главе).
Таким образом, мы можем сделать вывод о том, что неинституциональный контроль возможен в потестарной системе, однако он:
- Будет играть сугубо вторичную роль по отношению к институциональному (и прежде всего к государственному) контролю.
- Существует постольку, поскольку даже при переходе информационных барьеров, контролировать все общие правила сообществ не возможно.
При неинституциональном контроле «социальная этика, выраженная в форме морали (нравственности) или в религиозной форме, может быть разной у разных индивидов и разных групп». Она существенно различается в субкультурах одной и той же национальной культуры. В частности, публично-властное перераспределение всегда оценивается как социальное благо теми, кто получает от этого перераспределения, и как социальное зло (возможно, как необходимое зло) - теми, у кого в основном отбирают.
Совсем другое дело - социально-властное регулирование, трансформирующее некий моральный принцип в обязательные предписания. Как таковой, моральный выбор является автономным, не навязанным извне. Но гетерономное воздействие из соображений «защиты общественной морали», «принуждение к добру» означает, что одна группа, используя силовые ресурсы, навязывает свои нравы другим.
Социальные правила должны исключать агрессивное насилие, но в остальном они должны позволять каждому самому определять, что есть добро и что есть зло. Напротив, при моральном регулировании свободные взаимодействия, в которых нет агрессивного насилия, но которые не нравятся политически господствующей группе, запрещаются ею как «недопустимое социальное зло».
«Ненасильственная деятельность правомерна и тогда, когда она противоречит интересам других (неких третьих лиц), например, ухудшает их имущественное положение, или когда она противоречит их нравам, убеждениям или верованиям. С точки зрения формального равенства люди, не разделяющие нравы других, даже если это моральные принципы некоего большинства, вправе не учитывать эти принципы в своих действиях, и никто - ни «моральное большинство», ни «моральные маргиналы» - не вправе навязывать свои нравы другим».
Однако люди с неразвитым правовым сознанием убеждены, что если свобода ведет к аморальным (с их точки зрения) или греховным деяниям, то такую свободу нужно запретить, даже если это ненасильственные действия (например, стремление предпринимателей к получению прибыли или добровольные гомосексуальные связи). И многим российским «обществоведам», рассуждающим о праве и нравственности, отрыв понятия правовой свободы от «общественной морали» представляется неприемлемым, достойным наказания.
Право не знает, что такое добро и что такое зло, ибо в области права мы оперируем терминами и понятиями «правомерное» и «противоправное», снимающими моральные противоречия.
Так обстоит дело и неинституциональным контролем в системе потестарного типа.
Таким образом, рассмотрев формы социального контроля, я бы хотел перейти к его типам.
Существует два типа социального контроля:
- Формальный;
- Неформальный.
Формальный социальный контроль в системе потестарного типа - это правила обладающие высшей силой (закон), имеющие обязательное выражение в тексте.
Итак, как я уже говорил выше, социальные санкции наступают за несоблюдение общих правил внутри сообществ. Общие правила могут быть выражены по-разному и не зависимо от формы их выражения они будут соблюдаться и нарушаться внутри сообществ, однако в потестарной системе признаются только те правила, что выражены при помощи текста, причем сам текст должен отвечать специальным характеристикам: оформление, качество, где написан и т.д и так как он является производным от Абсолюта, то его значение (текста) признается наиважнейшим, однако не смотря на это он все равно не соблюдается, так как согласно учению об информационных барьерах все больше увеличивающим институциональный контроль, эти текстовых правил становится настоль много, что его становится не возможно знать. Если что, то невозможно знать, то это и не возможно соблюдать. Конечно, можно принять во внимание принцип «Незнание закона не освобождает от ответственности», однако в силу здравого смысла и пределов человеческого мозга, знать все эти правила не представляется возможным. Этим активно пользуются акторы государственной власти манипулируя законом в свою пользу. Здесь действует другой принцип: «То что человек не может понять, не может ему навредить», что конечно же является в корне не верно.
Формальный социальный контроль «формально» должен призывать к правопорядку, но призывая группы к нему, он тем самым «отчуждает» (в самом марксистском смысле этого слова) сообщества от справедливости (справедливость означает: «Каждому свое»). Это происходит потому что реализация правопорядка иметь серьезные недостатки.
Здесь уместно будет обратиться к теории позитивизма, в том ключе, в котором трактует ее Кельзен:
Так Кельзен в своем трактате «Чистое учение о праве», строя теорию позитивного права, которая в обеспечение своей чистоты, отказывается от познавательных усилий в отношении всех элементов, чуждых данной области исследования, писал: «чистое учение о праве есть теория позитивного права: позитивного права вообще, а не какого-либо конкретного правопорядка. Это общее учение о праве, а не интерпретация отдельных национальных или международных правовых норм. Оно пытается ответить на вопрос, что есть право и как оно есть, но не на вопрос, как оно должно быть или создаваться. Оно есть правоведение, но не политика права».
Описание норм в его учении преследовало цель не в описании права таким, каким оно находится в фактически существующих правовых текстах, а конструирование схемы, позволяющей обособить нормы от самих текстов: «Суждение, согласно которому совершенный в пространстве и времени акт человеческого поведения есть правовой (или противоправный) акт, представляет собой результат некоего специфического - а именно нормативного - толкования. Норма, доставляющая акту значение правового (или противоправного) акта, сама создается посредством правового акта, который в свою очередь получает правовое значение от другой нормы. Иначе говоря, содержание реальных событий согласуется с содержанием некоей нормы, которая признается действительной. Наконец, следует отметить, что норма может быть смыслом не только акта воли, но также, и акта мышления в качестве идеи. Мы можем представить себе норму, которая, не будучи смыслом акта воли, существует лишь в нашем мышлении. Тогда это не установленная, не позитивная норма. Иначе говоря, норма не обязательно должна быть установленной, она может быть только лишь мысленным допущением».
Так, анализируя эти положения и вообще концепцию Кельзена, можно заметить следующие проблемы, показывающие реальность отчуждения от справедливости:
Абстракция законодателя. По мнению Кельзена право должно исходить исключительно от норм, но при этом следует учитывать, что нормы составляются такими, же людьми, как и те для которых они создаются. Образование и профессионализм здесь уходят на второй план, потому что сам характер норм, зачастую носит утопичный характер. Законы не отражают реального положения вещей, а указывают так как «должно быть» и требуют лишь слепого подражания тому, что написано. При этом факт того, что какое - то положение указано где-то там в законе ни в коем случае не отменяет его в обществе, потому что с формальной точки зрения в норме можно указать все, что угодно, но это вовсе не значит, что оно будет исполняться если оно совершенно не соответствует действительности. Если подводить юриспруденцию к одному лишь составлению норм, то тогда возникают большие сомнения в том, что эти нормы будут исполняться. Причем причина здесь не только в их нелогичности, но и в их обилии. Из огромного «левиафана» информации, она не может усваиваться и потому рядовой человек может просто напросто не знать того факта, что он нарушает закон, пока его не обвинят в этом. Здесь, конечно же, вспоминается формулировка «Незнание закона не освобождает от ответственности», но как раз таки в сути этой формулировки и кроется отчуждение от справедливости, не в ее игнорирование, но в ее понимании. А именно - многие положение (запрет убийства, кражи и пр) в любом обществе носит характер аксиом и не требует подчеркивания недопустимости этого. Все осознается обществом посредством очевидности, которая как раз таки строится на формате справедливости. Поэтому если характер норм основан на аксиомах, то и проблем с их знанием, у людей не будет, так как это им уже и так известно. Конечно, справедливость тоже достаточно спорный термин, но в данном случае, по моему мнению, он достаточно ясен, так как соответствует общей формулировке справедливости по Платону, а именно, что каждый должен получать свое.
Таким образом, если использовать концепцию Кельзена о приоритете норм для поддержания правопорядка, можно заметить тот факт, что их составление есть продукт, который не принадлежит тому, кто их разрабатывает, так как он часто из-за своей ненужности, нелогичности и огромности игнорируется и сознательно и несознательно, причем игнорируется и теми, кто их изготавливал и теми, для кого они созданы. То есть они носят исключительно отчужденный предметный характер, забывая при этом то, для чего они создавались, а именно для поддерживания справедливости в тех рамках, в которых она возможна при функционировании многогранных социально-человеческих связей.
Использование слов без свойств слов. В древней скандинавской сказке говорится, что для того что бы выманить тролля из норы, нужно назвать его имя. Тоже самое происходит и при составлении норм. Законодатели использую слова не объясняя при этом, что они имеют ввиду под этими словами. С одной стороны это можно понять, потому что если давать характеристику каждому термину, то законодательный процесс будет длиться вечно. С другой стороны, процесс, когда слова используются без свойств, еще более вреден, так как засоряет социологическую сторону в ее непосредственном проявления, то есть при осуществлении правосудия в суде. Причина как раз таки во многом в том, что судопроизводство засоряется, из субъективности при трактовке термина, например, по Конституции РФ запрещена дискриминация, но не один нормативной акт не объясняет, что такое эта дискриминация? Отсюда споры. Кроме этого неоднозначность терминов, позволяет юристам и государственному аппарату использовать их, так как пожелается, что показывает тот факт, что хотя нормы и должны способствовать правопорядку, но при этом просто манипулируют справедливостью. То есть справедливость отчуждается, так как начинает иметь вещный характер и потому может принадлежать тому, кто сможет ее взять. Она уже не конкретна в мышлении, а предметно-абстрактна в действительности. Правда могут возникнуть сомнения в этом тезисе, если рассматривать справедливость, как право сильного или волю суверена, однако сомнения разрешаются так, справедливость здесь может принадлежать не только сильному или суверену, но лицу, который полностью лишен власти и ее проявлений (например, юрист при манипулировании законом в суде).
«Искусственная изоляция от макросов в государстве. То есть изоляция не только от существующих действительных социальных связей, но от других проявлений действительности, например от экономических условий общества».