Как только мы приехали, так сейчас же начали хлопотать скорее устроить флигель. Плотник, корабель ный мастеровой, делал рамы. Пока не было рам, за вешивали каким-то старым сукном. Были наконец гото вы рамы, но ведь совсем не было стекол, а потому дол жны были довольствоваться миткалем, натянутым на рамы. Он служил вместо стекол. Все печи как во фли геле, так и в казарме были сделаны из сырья, которое с горем пополам делал казак Красовский. Он делал кир пичи, а казак Осип Попов был печник, т. е. за печника, потому что клал печи очень плохо.
При нашем приезде оканчивалась казарма. Это было здание вроде сарая — пять сажен длины, четыре сажени ширины, одноэтажное, в пять окон на реку. Чистых по лов не было, а был черный пол из накатника. Была од на дверь, которая вела прямо с улицы в казарму. Ни сеней, ни коридорчика, ни отхожих мест не было. Стоя ли две печи на манер голландок, в которых не было ни вьюшек, ни дверец. Все это заменяли дощечки. В рамах вместо стекол натянут миткаль. Так как это было един ственное здание, приготовленное для помещения всех за зиму, то в этом сарае поместили пятьдесят четыре чело века, из них одиннадцать женщин и девять детей. Мо жете по этому судить, каково было это помещение. Это на двадцать квадратных сажен! Какая была теснота!
Так как кухни и русской печи не было, то хлеб пек ли, как холостые, так и каждое семейство, сами для себя в двух голландских печах, и тут же все готовили обед и ужин. Хотя печи были и растрескавшиеся и дымили, но все-таки за зиму не упали. Когда ни зайдешь зимою в казарму, в особенности вечером, в ней стоял туман та кой густой, что не совсем хорошо было видно. Сырость была так велика, что накатник на полу и стены были сырые. Рамы совсем обледенелые, издающие из себя пар. Если к этому прибавить вонь от нерпичьего жира, который у всех горел вместо свечей, то можете себе пред ставить, каково приходилось этим несчастным людям больше половины суровой зимы при этой обстановке и при том недостатке в продовольствии, какой увидите ни же. Счастье, что эти люди были из Охотска, т. е. не из балованы ни природой, ни роскошью, а довольствова лись очень малым — была бы рыба и чай.
Офицерский флигель хотя был выстроен бестолково, но имел достаточное помещение. Вместо голландок стоя
320
ли камины. Стекол тоже не было. Двери ничем не оби ты. Но были чистые полы, кухня с русской, битой из гли ны печкой, с крыльцом, прихожей и отхожим местом. Сперва я спал в своей конуре, но холод в конце октября меня из нее выжил, и я поместился вместе с Н. К. Бошняком в одной комнате.
Вот план флигеля от руки. Фасад на юг три сажени длины с тремя окнами на Амур. Это было зало, всегда пустое и холодное, потому что печь не могла нагреть большой комнаты, да еще без стекол. Комната А, где помещался Бошняк, а впоследствии, когда я был назна чен начальником Николаевского поста с 12 ноября 1852 года, то это была моя любимая комната, с которой связано много воспоминаний моей молодости. Комната В, где помещался Разградский, и комната С, где помес тился я. Она должна была обогреваться стенкой ка мина, находящегося у Разградского в комнате. Мыслимо ли это? А комната Д была какой-то холодный проход ной сарай. Впоследствии я свою комнату уничтожил. Дверь перенес, где было окно в моей комнате, ввел стену и из Д сделал отдельную хорошую комнату. Нам сделали скамейки. Медвежины служили нам постелью, а две подушки и байковое одеяло у меня были приве зены с собой. Чемоданы с бельем я привез в Никола евск еще раньше на баркасе. Стаканов и чашек не бы ло, а у всех имелись простые кружки.
Я писал раньше, что юрта стояла внизу под бере гом, не далее пяти сажен от берега, а наверху были фа садом к реке поставлены флигель и казарма. Эти два домика были единственные законченные здания в Ни колаевске. Между ними было расстояние около трид цати сажен. Заборов никаких не было. Весь берег был покрыт непроходимым лесом — елью и лиственницей, сосны не было. Береза местами, и очень мелкая, и ма ло. Дуба около Николаевска совсем нет. Для первых построек рубили лес тут же, где хотели строить. Тут же рубили и на дрова. Но так как целый год рубили лес на дрова, то к моему приезду в Николаевск уже перед флигелем и казармой и между ними было вырублено все, только на каждом шагу торчали пни; так что по вечерам опасно было ходить — того и гляди запнешься и разобьешь нос.
Кроме вышесказанных двух зданий, почти закончен ных, стояла внизу у берега юрта, где преждепомеща
11 Хрестоматия по истории ДВ |
321 |
лись команда и начальник поста, из которой все пере брались во вновь выстроенные дома,— в ней помещался приказчик Российско-Американской компании Титов, присланный из Иркутска на службу, и тут же у него была лавка, т. е. помещение, где лежали все товары, припасы и материалы, присланные компанией для слу жащих и в продажу туземцам и на обмен соболей.
Подальше на берегу, ближе к деревне Куегда, кото рая стояла к востоку от Николаевска на берегу реки, был построен сарай под названием «скотный двор», в нем содержалась одна корова, которая не доилась. Не далеко от юрты устроен был на шести столбах навес под крышей, над ним помещался казенный провиант и разное имущество, как-то: топоры, инструменты, порох и свинец. Он был сделан на столбах в полторы сажени, чтобы предохранить провиант от крыс, для чего столбы были гладко выстроганы. Но ничто не спасало.
Вот все здания и постройки, которые существовали по приезде нашем в октябре 1852 года, или, лучше ска зать, кроме флигеля и казармы, ничего более. Кроме это го, начата была постройка внизу у берега бани, а навер ху, восточнее казармы, маленький домик в две сажени с двумя окнами на реку по фасаду и в четыре сажени длины. Он имел у Бошняка громкое название «лазарет», но этот домик был начат практичнее, т. е. были сени, кухня и комната.
Флигель для лазарета был кончен к Рождеству, но я ему дал другое назначение. Поселил в него всех холос тых, чем очень облегчил житье семейным. Баня была кончена тоже около конца 1852 года. Я это потому вспоминаю, что перед праздником Рождества первый раз ходил в баню. Баня была общая для всех, часы были разделены. Первые — для холостых, вторые — для жена тых и третьи — для меня, но очереди менялись как удоб нее. Баня потом топилась через неделю.
Когда мы приехали в Николаевск, бухта уже была ставши, но река стала около конца октября. Бошняк хлопотал уже о сборе собак, которые оставались от прошлой зимы и шлялись по Николаевску, питаясь от бросами при очистке рыбы.
Теперь скажу о пище. Чем мы питались? Муки я до ставил из Петровска достаточно. Крупы тоже, но не гречневой, а ячневой. Гречневой не было ни золотника. Рыба также была в изобилии. В начале лета идет рыба
322
горбуша. Тут она считалась рыбой невкусной, а здесь (т, е. в Петербурге. — А. А.) свежую бы ели с удоволь ствием, даже гораздо лучше здешней соленой осетрины. Но горбушу не заготовляли впрок. Кроме горбуши, ко торая идет массою, гиляки ловят пелингаса, сазана, стерлядь и осетра. В августе идет кета, но первая рыба не так вкусна, как та, которая идет в конце августа и в начале сентября. Эту позднюю кету и заготавливали мы солением впрок, да не всю, а только лучшее из нее место, называемое у нас пупки, а остальное бросали собакам.
Туземцы как у горбуши, так и у кеты срезали всю мякоть и вялили и сушили на солнце. Это делался за пас для себя и назывался юкола, а голову со всей хреб товой костью сушили для собак — тоже юколу. Так что обилие рыбы давало пищу и туземцам и собакам. Они были всегда обеспечены без большого труда и забот. Я был свидетелем, какой массой шла рыба. Осенью, воз вращаясь в Петровское из Николаевска, идя от Пуира к Лангру, издали вижу на всем узком и глубоком месте фарватера буруны. Не могу понять, что такое, и удивля юсь, каким это образом на глубоком месте прибой и бурун. Никто из команды, как большей частью новички, тоже не может понять, что такое. Что же оказалось? Это шла класть икру и играла белуга. Такая ее масса, что надо удивляться. Но мясо ее невкусное. Гиляки ее ловят только для жира, как и нерпу.
Этот последний зверек меня тоже забавлял. Десят ками, бывало, сидят на отмели и валяются и греются на солнце, но чрезвычайно проворно уходят в воду. Однаж ды на мыске острова Лангр, где проходит фарватер, я наблюдал ловлю гиляком кеты. Привязал он на длин ный шест сеть и вытолкнул ее в воду, а сам сидит на корточках и покуривает трубку. Не пройдет десяти ми нут, как он берется за шест, чтобы вытащить сеть, но силы не хватает, он зовет помочь, и вдвоем или втроем вытаскивают от тридцати до сорока рыбин весом от пят надцати до двадцати пяти фунтов.
Кета — одна из вкусных рыб, ее и варить, и жарить, и солить хорошо. С осени идут осетры. Всю зиму их улов. В тот год фунт черкасского табаку, или две папушки,— это красная цена за целого осетра, даже дру гой раз с икрой. Одним словом, рыбы было изобилие. Рыба, рыба и рыба! Следовательно, никак нельзя ска-
11* |
323 |
зать, чтобы мы в первый год голодали. Был хлеб, была и рыба. Но при той обстановке, в какой мы находи лись,— кругом лес, впереди река шириной в две версты, а дальше высокий гористый берег, зимой заслонявший даже солнце; кругом пустыня, нигде жизни не видно, только разве по бухте проедет на нарте гиляк, — я го ворю, при этой печальной обстановке хотелось хоть ког да-нибудь съесть сладкий кусок. Но увы! Наши запасы роскоши очень ограничены.
Кто виноват был в том, что Российско-Американская компания, которая обязалась перед правительством нас обеспечивать, не доставила нам из Аяна требуемых гру зов, продовольствия? Конечно же не Кашеваров (на чальник Аяна). Если бы у него было, то нет причины не прислать. Следовательно, Главное правление компании. Вероятно, за то, что нас морили впроголодь, Политков скому (директору Главного правления компании) и да ли ленту и две тысячи рублей пенсии. Это за то, что он сидел в Петербурге, учинял всякие мерзости и взял с казны громадные деньги за судно «Шелихов» и содер жание экспедиции. Впрочем, ведь казна — дойная коро ва, ленивый или дурак не берет.
А сейчас, прежде чем сообщу, что было из провизии доставлено в экспедицию, помещу список команды, на ходившийся в Николаевске с осени 1852 года с весьма маленькими изменениями до лета 1854 года. Может быть, эта моя рукопись будет когда-нибудь любопытна для публики и напечатана, тогда пускай предадутся гласности фамилии тех, которые были невидными, но весьма полезными первыми деятелями на Амуре, кото рые принесли государству безропотно, не ожидая наг рад и повышений, громадную услугу и, терпя страшные лишения, подорвали свое здоровье и почти все, исклю чая троих или четверых, лежат там, на Амуре, в земле сырой.
Выписываю из имеющихся у меня дел список нижних чинов и их семейств из строевого рапорта, поданного мною начальнику экспедиции от 5 декабря 1852 года за № 157.
Боцман 1. Аверьян Никитин — был моим помощником.
Матросы
2.Март Клейн — смотрел за коровой, за огородом и был пильщиком.
324