тором они мечтали, собираясь на Амур, для многих из них, через несколько месяцев по прибытии туда, обра тился в могилу.
На Усть-Зее я надеялся найти пароход, который бы мог доставить меня вверх по Амуру в гораздо кратчай шее время, чем лодка, поднимаемая бичевою. Но паро ходов не оказалось. А нужно заметить, что их было в это время два: «Амур» и «Лена». Последняя еще в первой половине июня прибыла из Николаевска и немало со действовала нам в произведении на китайцев впечат ления силы, могущества России. Потом она была от правлена вверх по реке до Шилкинского завода, но хо дила так медленно, что по возвращении на Усть-Зею вызвала целую бурю у генерал-губернатора против ка питана. Последний, капитан-лейтенант Сухомлинов, был, вероятно, хороший моряк, но при плавании по реке ока зался более осторожным, чем позволяли обстоятельства. Он всякий вечер останавливался на якорь и стоял до рассвета; он плавал медленно, чтобы не въехать где-ни будь на мель с разлета. Результатом было запоздание на Зею и та буря, о которой я сейчас упомянул. Му равьев отрешил его от командования пароходом и дал такую грубую гонку, что у бедного Сухомлинова сдела лась истерика и пошла горлом кровь. Я застал его на Усть-Зее как бы в заточении, в ссылке, больным, жел тым и не могшим говорить о генерал-губернаторе иначе, как с чувством непримиримой ненависти. Очень многие ему сочувствовали, да и нельзя было не сочувствовать.
Что касается парохода «Амур» и его капитана Бол тина, то они были счастливее. По прибытии из Никола евска на Усть-Зею в конце июня они были отправлены на низовье реки, где и плавали как хотели, без принуж дений и гонок, до самого конца навигации. Но осенью и с «Амуром» случился грех: он сел на мель в Уссурий ской протоке и, за постепенной убылью вод, должен был остаться там и на зимовку. Командир принял меры, чтобы судно не затерло льдом при весеннем вскрытии реки, то есть вбил кругом парохода несколько свай. Но как в Уссурийской протоке жить было скучновато, то Болтин бросил свое судно и отправился в Иркутск, что бы... жениться! Дело устроилось как нельзя лучше. Че рез неделю по прибытии он сделал предложение луч шей иркутской красавице Геблер, а через две женился. Нужные на свадьбу и медовый месяц деньги дал бога
330
тый холостяк, иркутский золотопромышленник С. Ф. Со ловьев, и молодая парочка блистала на иркутских балах. Это было совершенно по-амурски. В Иркутске ведь не раз женили амурцев, правда матросов и кочегаров, на совершенно незнакомых им женщинах в день или два, даже великим постом, и обыкновенно откупщик давал при этом новобрачным по ведру водки, а голова по крас ненькой ассигнации. Был даже случай, что офицер (Сгибнев) прямо из-под венца с молодой женой отпра вился на кругобайкальскую дорогу, которая тогда была не экипажной, а верховой, и — делать нечего! — начало медового месяца провел на почтовых станциях.
Парохода «Лена», как я сказал, не было уже на Зее, когда я прибыл туда. Он под командой штурманского подпоручика Моисеева (кажется, так) отправился снова вверх по Амуру и первоначально вез Н. Н. Муравьева с его маленькой свитой. Но где-то в окрестностях Албазина он стал на мель, и генерал-губернатор, не желая медлить, отправился далее на лодках, бичевою. На этот раз даже не было катера с построенным на нем доми ком, а простая лодка, на которой примостили кое-как навес из досок или из лубка, под которым нельзя было стоять, а только сидеть и лежать... На Амуре вообще не знали той среднеазиатской пышности, которую завел в Ташкенте пожинатель дешевых лавров, «ярым-пади- шах» Кауфман. Там уважалось только дело и самоот верженная ему преданность, а мишура, фейерверки, ко локольный звон в каждом амурце способны были выз вать лишь презрение и насмешки.
Так как на скорое возвращение «Лены» на Усть-Зею не могло быть ни малейшей надежды, «Амур» же еще в июне отправлен был назад, в Николаевск, то и мне пред стояло сделать переезд, да еще в целую тысячу верст, бичевою. Дрянная лодчонка, которую мне дали на УстьЗее, не вмещала под своим лубочным навесом двух; от того я и топограф, меня сопровождавший, были до край ности стеснены. Еще хорошо было, если места ночлегов приходились около вновь возникавших селений; тогда один из нас уходил спать на берег, в какой-нибудь ша лаш. Но это случалось редко. Обыкновенно для отдыха солдат-гребцов мы останавливались там, где заставала темная ночь, то есть час десятый вечера, и пристраива лись на ночлег как кто знал. Наутро, часа в три, мы просыпались и шли дальше, причем на лодке в особом
331
котелке на глиняном очаге варился чай, сначала для солдат — кирпичный, потом для меня с топографом — обыкновенный. Из другой провизии у нас было немного сушеного мяса и яичных круп, из которых мы варили обед, изо дня в день один и тот же, поедаемый с одними и теми же сухарями, которые не следовало рассматри вать в микроскоп, особенно там, где они позеленели. Так как был август и ночи становились холодными, а ни у меня, ни у топографа меховой одежды не было, то мы часто дрогли; но молодость, чувство свободы, сознание величия дела заставляли все переносить не только безропотно, но даже без малейшей мысли о не довольстве... Я много работал потом, один и вместе с другими, на разных далеких окраинах России, в Не бесных горах, на Кавказе, в Польше; но ничего подоб ного той общей преданности делу, как на Амуре,— го ворю по совести,— не видал; и если эта преданность есть залог успеха дела, если вдохнуть ее в сотрудников есть высшее достоинство вождя, то заслуга Н. Н. Муравьева перед Россией неизмеримо велика. Многие ли бы в сос тоянии были сделать то, что совершил он с личным сос тавом помощников, до смешного малым, но делавшим многое, во всю мощь нервов и мускулов?
Первый же переезд от Усть-Зеи до Нарасуна, или теперешней станции Бибиковой, около шестидесяти верст, мы совершили с небольшим в сутки, и по при бытии во вновь водворявшееся селение немедленно за нялись съемкой окрестностей. Потом я осмотрел работы и расспросил у распоряжавшегося ими лица о плане дальнейшего их производства. Оказалось, что к зиме можно выстроить лишь такое число домов, которое втрое меньше числа семей. Плохо! Но все же лучше, чем на Усть-Зее, где один дом приходится на 4—5 семейств; да и нарасунские здания были бревенчатые, а не мазан ки. На расспросы мои о хозяйственных удобствах места водворения переселенцы отвечали, что они угодьями до вольны, но что на Бурее было бы не в пример лучше. Кто им наговорил о Бурее — не знаю, но замечу, что на всем верхнем Амуре отзыв о ней был тот же. Такая, мол, сторонка, что там реки текут медовой сытою в ки сельных берегах; бери ложку и ешь! Я старался разуве рить переселенцев, говоря, что конечно на Бурее места хорошие, много поемных лугов и пр.; но зато немало болот и нет такого отличного строевого леса, как у них.
332
Они молчали, стало быть, вопреки пословице, не согла шались, а только покорялись, скрепя сердце, воле на чальства.
На Улус-Модоне, то есть в знаменитой кривуле, имеющей фигуру цифры 8, та же история. Опять домов гораздо меньше, чем семей, опять толки о Бурее; но тут для разнообразия деревня разделена на два поселка, домиков в 3 — 4 каждый, причем одни построены на юж ной стороне полуострова, а другие на северной, вер стах в трех от первых. Строевого лесу тут в изоби лии; солдаты, помогавшие казакам в постройке зданий, гнали из хвойных деревьев смолу. Спрашиваю казаков, довольны ли местом? Отвечают: «Ничего место, прос торное, только лугов вовсе нет и пасти скот негде, а в лесу много зверья; чуть выпустишь овцу или теленка, ан глядишь — тут и волк. Сено-то на зиму косили вниз по реке верст за пять; ну, а гонять скот неспособно че рез горы и лес. Да и другие с караула,— чтоб им пус то было! — не пущают туда; говорят: самим луга нуж ны. Вы бы, ваше благородие, приказали им уйти в Айгунь. Они ведь знают, что вы от генерал-губернатора, а его они смерть боятся». Я, разумеется, не мог удов
летворить последней просьбы, но утешил тем, что на бу дущий год положение станет получше, а пока советовал жить между собой в дружбе. Казаки, однако, видимо, не надеялись на такую дружбу. Это ведь были забай кальские охотники, которые видели во всех, с кем ни приходилось им общаться, соперников по промыслу за белкой, лисицами, соболями и пр. «Вишь, у ихнего на чальника что напасено мехов: страсть! И сами зверуют и от орочон собирают в дань, а то за пустяшный то вар».
Хотя был вечер, мы не остались на Улус-Модоне но чевать, а, за окончанием съемки полуострова, поднялись еще версты на четыре по Амуру. Ночь была очень све жа, и как только мы пересекли под Улус-Модоном тот кряж, который на картах известен под именем ИльхуриАлиня и который несколько защищает приайгунские местности от северо-западных ветров, то эти ветры от ныне начали давать нам себя чувствовать. Это большое неудобство для амурского парусного, да и всякого друго го, судоходства, что осенью, то есть когда суда идут обыкновенно вверх по реке, они встречают противный им верховой северо-западный ветер. Нигде нельзя поста-
333
вить парус, чтобы облегчить работу людей, тянущих лод ку, или даже совсем усадить их в последнюю. В довер шение всего, река тут становится быстрее от более кру того падения ложа. Лодка постоянно «поет», бичева на тянута как струна, и рулевому нельзя зевать, потому что иначе нос отвернет течением в сторону и лодку отбросит, а то, пожалуй, и опрокинет. Между Улус-Мадоном и Кумарою особенно замечательно в этом отношении одно место, где с правого берега выдалась в реку скала, из-за которой вода стремится с большою силой. Нередко у лодок бичева тут обрывается, и их самих несет потом с полверсты по течению, несмотря ни на какие усилия гребцов. Это «бык» (скала) и водовороты, которые об разуются ниже его и живописного утеса Цагаяна, со ставляют, по моему мнению, самые трудные места на Амуре для плавающих, впрочем только для низовых, по тому что те, которые плывут сверху, напротив, только выигрывают от быстроты течения реки, не подвергаясь ни малейшей опасности.
На Кумаре, то есть точнее — в небольшой, узкой до лине левого берега Амура, против устья Кумары, где строилась станица Кумарская, я нашел командовавшего 13-м батальоном капитана Дьяченко. Это был один из наиболее полезных деятелей по заселению Амура. Спо койный, ровный характер, распорядительность, умение обходиться с солдатами и казаками, с начальствами и своими доставили ему общее уважение амурцев. И у него в станице постройки шли живо, а число домов бы ло значительнее, чем где-нибудь. Он показал мне соб ственноручный приказ Н. Н. Муравьева о времени и порядке возвращения 13-го батальона в Шилкинский завод. Приказ этот был написан на полулисте бумаги, и на нем сверх месяца и числа стояло: «Пароход «Ле на» на мели» — вместо Иркутска или такой-то стани цы, то есть вообще взамен обозначения местности, где состоялся приказ.
— Видите, как у генерал-губернатора накипело серд це против моряков: он не утерпел, чтобы не прибавить слов «на мели», — заметил, улыбаясь, Дьяченко.— Я ду маю,— продолжал он,— что если бы это не была офи циальная бумага, то Николай Николаевич написал бы «разумеется, на мели».
Я готов был разделить это мнение, и вот почему. Приказ был отдан как раз на том месте, где генерал-
334