Материал: Mescheryakov_A_N_Drevnyaya_Yaponia_1417_kultura_i_text

Исходя из вышеизложенного, полный цикл порождения и функционирования историй «Нихон рейки» может быть представлен следующим образом: сутры являются исходным текстом, который продуцирует некоторые идеи. Попадая в сферу устной коммуникации, эти идеи развертываются в повествования, имеющие пространственновременные характеристики. Концовка же историй вновь осуществляет смену регистра, возвращая нарратив в исходное вневременное и внепространственное состояние.

Интенсивная проповедническая деятельность — неотъемлемое свойство буддизма. Если каждый японец является синтоистом с рождения (ибо синтоизм — это религиозная проекция ценностных установок родового общества) и социализация, осуществ-ляемая^ синтоизмом, происходит до сих пор в рамках повседневной деятельности без создания специализированных инсти-

11*

163

*· пмгпгчятичг'птпг · п

тутов проповедничества, то приверженцами Будды становятся. С этим, в частности, и связано появление письменных текстов, подобных «Нихон рейки», задачей которых является целенаправленное формирование определенного типа личности.

Некоторые истории «Нихон рейки» непосредственно восходят к письменной традиции. В нескольких случаях Кёкай отмечает, предвосхищая основное действие легенды: «В одной записи говорится, что...». В целом, однако, большинство историй «Нихон рейки» генетически связаны с устной традицией, о чем прямо свидетельствует сам составитель в предисловии ко второму свитку. Самоуничижительно отзываясь о своих способностях, Кёкай заключает: «Когда Кёкай составляет фразу, слова находятся в беспорядке. Однако он не может не служить доброму, хотя и марает чистую бумагу и делает ошибки в

передаче устных рассказов».

Одновременно необходимо отметить, что часть текста «Нихон рейки» с самого начала возникает как текст письменный. Это относится к предисловиям, предпосланным всем трем свиткам, а также дидактическим концовкам, нередко апеллирующим к тому или иному сочинению буддийского канона.

Таким образом, автор-составитель «Нихон рейки» опирался как на письменную, так и на устную («фольклорную») традицию. Понятие «фольклорный» не означает, однако, что аудитория такого «фольклора» представляла собой исключительно крестьян — она была намного шире. Применительно к русской средневековой литературе Д. С. Лихачев справедливо отмечал: «Граница между литературой и фольклором проходила не там, где она проходит в новое время. В новое время фольклор — это искусство народа, крестьянства, низших слоев населения. В средние века и в особенности в раннее средневековье фольклор распространен во всех слоях общества: и у крестьян, и у феодалов. Граница между литературой и фольклором в это время не столько социальная, сколько жанровая... поскольку грамотность была распространена не во всех слоях общества, то не столько фольклор, сколько литература была ограничена и социально» [Лихачев, 1978, с. 13 —14]. Только в этом, расширительном смысле ,мы употребляем определения «фольклорный» и «народный» по отношению к «Нихон рейки».

Когда Кёкай говорил о том, что «делает ошибки в передаче устных рассказов», он отдавал себе отчет в информационном искажении, которое неизбежно возникает при переводе с одного языка на другой (хотя и приписывал эти искажения собственной некомпетентности). Текст «Нихон рейки» предполагает возможность двойного функционирования: для прочтения «про себя» и оглашения (пересказа) в ходе проповеди. Во втором случае текст возвращается в свою исходную, устную форму, будучи опосредован письменностью, выступающей одновременно средством хранения (консервации) информации и инструментом обработки устного оригинала.

164

Произведения, подобные «Нихон рейки», были призваны предоставить образцы награжденной праведности и наказанного злодейства, а не обеспечить литературно-эстетические запросы (среди всех разрабатываемых нами жанров словесности к категории «художественной литературы», т. е. литературы самодостаточной и освобожденной от любого вида ритуальной и этикетной деятельности, относится только японоязычная проза), Помимо магического оберегания государства (эта функция частично совпадала с государственным синтоизмом и отражена лучше всего в хрониках) роль буддизма в культуре заключалась в обеспечении интересов выделявшейся из коллектива личности. Истории «Нихон рейки» ставят и разрешают эту нетрадиционную для тогдашнего социума проблему регулирования поведения индивидов вне зависимости от родо-племенной и семейной принадлежности. Они должны убедить аудиторию в истинности и всеобщности закона кармы, утвердить его однозначно толкуемыми примерами из исторического («ближнего») прошлого. Оценивая человека исключительно по степени соответствия его поведения буддийским этическим нормам, буддизм возбуждает универсальную и активную сострадательность.

С точки зрения перспективы общекультурного развития наибольший вклад буддизм внес не в формирование общегосударственной идеологии, хотя на первых этапах его распространения превалирует именно эта функция. С течением времени, однако, синтоизм, на процесс самоосознания которого буддизм оказал существенное влияние, оттеснил последний на второй план. Непреходящая значимость буддизма, прослеживаемая на всем протяжении японской истории, заключается в другом. Через постоянно вырабатываемое им текстовое поле буддизм перманентно участвовал в формировании и социализации личности.

Проповедническая активность буддизма предопределяла ди-дактичность используемых им нарративных текстов и сводимость бесконечного количества жизненных ситуаций к ограниченному набору выводов из них. Дидактичны и герои «Нихон рейки». До «Нихон рейки» божество, государь, эпический герой удостаивались изображения в исторических (мифологических) или поэтических (нагаута) произведениях ввиду их

мироуст-роительной значимости. Для Кёкая же те или иные люди зна чимы, поскольку именно в них буддийские идеи находят свое конкретноисторическое проявление.

В подавляющем большинстве случаев герои легенд рисуются либо безгранично злыми, либо исключительно добрыми. Бинарному неэтическому описанию мифологического времени соответствует бинарная же логика религиозной этики («историческое время»), тотально маркирующей все отношения между людьми в терминах плохой/хороший. Такое «черно-белое» изображение персонажей свойственно религиознодидактической литературе вообще и хорошо объяснимо с точки зрения теории информации, согласно которой максимальной избыточностью

165

должны обладать сообщения, наиболее важные для говорящего.

Мир буддийских преданий — это мир идеальных причинноследственных связей. Как только в начале повествования сообщается о герое, злодей он или добролюб, слушателю (читателю) уже ясен исход рассказа. Значимость легенды — не в ее занимательности, а в ритуальном подтверждении и утверждении справедливости и истины, перед которыми равны все. В отличие от синтоистского социума, где основным средством осмысления является генеалогия, происхождение в системе буддийских 'координат не имеет самодостаточной ценности. Хотя синтоизм и оказывает существенное влияние на степень определенности увязки социального и этического, более характерным для буддийских легенд представляется противопоставление персонажей не по социальногенеалогическому признаку, а по принадлежности их к праведникам или же грешникам. Учение Будды в народной традиции было призвано, как и раннее христианство, снимать противоположность социального «верха» и «низа».