Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

нутой версии аргумента, которую Таллок предлагает в работе «Экономика перераспределения прибыли»³⁴. Единственным эмпирическим подтверждением аргу­мента оказывается утверждение, что в Англии смерт­ность среди неимущих пошла вверх, а не вниз после того, как была введена система национального здраво­охранения³⁵ — и вновь сторонник тезиса о тщетности ради риторического эффекта был вынужден прибег­нуть к тезису об извращении.

Тогда как отдельные статистические данные, подоб­ные только что процитированным, не в состоянии ни­чего доказать, серьезное исследование одной из самых крупных программ социального обеспечения в США действительно дало основания забеспокоиться: значи­тельная часть социальных выплат оказалась в карма­нах групп со средним и высоким доходом, что едва ли предполагалось вначале. В 1974 г. Мартин Фельдстайн, который позднее станет главным экономическим со­ветником президента Рейгана, утверждал, что то же самое может быть и с пособиями по безработице. В на­чале своей статьи он заявлял о желании разоблачить «вредоносный миф» — миф о том, что «получателями пособий по безработице являются бедные или те, кто может ими стать»³⁶. «Удивительная» статистика, пред­ставленная в статье, гласила, что «пособия по безрабо­тице распределяются по шкале доходов семей получа­телей в той же пропорции, что и по населению в целом. Половина выплат идет семьям, находящимся наверху иерархии доходов»³⁷. Хуже того, Фельдстайн доказы­вал, что если сравнить получателей с самым высоким доходом и получателей с самым низким доходом, то

оказывается, что распределение пособий происходит регрессивно! (Позднейшие расчеты, изложенные в дальнейших текстах, скорректировали эту «аномалию» и оказались куда менее «удивительными».)³⁸

Пытаясь объяснить свои странные статистические выводы, Фельдстайн предположил, что бедные чаще «работают без надлежащего оформления трудовых отношений, работают слишком мало, чтобы иметь возможность претендовать на социальную помощь, увольняются сами [а не по распоряжению началь­ства] ... В отличие от них, люди со средним и высоким уровнем дохода чаще работают официально и зараба­тывают достаточно, чтобы претендовать на выплаты в течение максимально долгого периода»³⁹. В целом люди со средним и высоким доходом куда лучше пре­успевают в деле извлечения всех возможных благ из системы.

Более того, в условиях прогрессивного подоходно­го налога освобождение пособий для безработных от налогообложения, которое действовало на момент на­писания статьи, было гораздо более выгодно для по­лучателей именно с высоким, а не с низким доходом. Данное конкретное преимущество получателей посо­бий с высоким доходом было очевидным непредна­меренным подарком: освобождение от налогов было узаконено в 1938 г., когда налог на доходы был доста­точно низким и касался лишь 4% населения. Это осво­бождение действовало столь долгое время лишь по чи­стой инерции. Позднее, в конце 1970-х годов, отчасти под влиянием статьи Фельдстайна оно было частично урезано; наконец, в 1986 г. новым законом о налого­обложении все пособия по безработице были при­равнены к налогооблагаемой прибыли, что положило

конец вопиющей несправедливости в осуществлении данной конкретной социальной программы.

Данный эпизод с очевидностью выявляет «заинте­ресованное участие обеспеченных слоев в функциони­ровании государства благосостояния», если восполь­зоваться выражением из английской публикации, анализирующей и критикующей данный феномен с левого фланга⁴⁰. Однако история с налогообложени­ем пособий по безработице развивалась совсем не так, как предполагал сценарий Директора — Стиглера. Бо­лее доброжелательной интерпретацией того, что мог­ло иметь место, служат социальные программы, полу­чившие распространение в развивающихся странах.

Перед лицом массового наплыва сельского насе­ления в города третьего мира, особенно в Латинской Америке, во многих странах в 1950-е годы были реали­зованы программы строительства дешевого или суб­сидированного жилья. Первоначально дома, возво­димые в рамках этих программ, оказались почти везде слишком дорогими для бедных семей, ради которых они, собственно, и задумывались. В результате дома в основном достались представителям среднего класса. Данный исход был обусловлен целым рядом факто­ров: желанием со стороны политиков предстать в об­разе entregando una casa bonita (дарующих прекрасные дома); невежеством проектировщиков и архитекторов относительно того, какое жилье могут себе позволить малоимущие семьи; недоступностью дешевых строй­материалов и технологий; альтернативой для бед­ных — особенно в тропических районах — построить себе собственное жилище своими силами, используя дешевый, бракованный, «найденный» материал, на «свободной» земле (т.е. занятой посредством незакон­ного заселения).

Последующие программы, призванные помочь малоимущим, учли печальный опыт и оказались куда

более успешными в деле решения их проблем. Напри­мер, муниципальные власти или жилищные агентства спонсировали специальные программы: государствен­ная поддержка и финансирование ограничивались созданием основных коммуникаций на выделенных участках, где новоселам предоставлялось право само­стоятельно построить свое жилье. Наконец, наиболее полезной жилищной помощью оказалась та, что обес­печивала общественным транспортом и коммуника­циями уже построенные поселения, какими бы «уста­ревшими» и пригодными для сноса они ни казались наблюдателям из среднего класса.

Следует все же привести еще несколько соображе­ний. В случае пособий по безработице заинтересован­ная вовлеченность ненуждающихся включала один важный компонент — освобождение от уплаты про­грессивного подоходного налога, что было следствием невнимания при введении системы пособий. В случае малобюджетного жилья следует заметить, что даже то жилье, которое не подошло для неимущих, оказалось значительным социальным благом, так как оно облег­чило бремя нижней прослойки среднего класса, про­живающей в городах Латинской Америки. Кроме того, строительство дешевого жилья и критика достигнутых результатов стали очень ценным опытом для государ­ственных служащих и жилищных агентств. Это позво­лило им увидеть реальные масштабы городской бедно­сти. В конце концов традиционные способы «решения» «жилищных проблем», по большей части скопирован­ные с более развитых стран, были переосмыслены, а методы общественного вмешательства — пересмотре­ны с целью повышения шансов на реальную помощь неуловимым «беднейшим из бедных».

Как оказывается, история с заинтересованным уча­стием не столь нуждающихся в программах, предна­значенных для бедных, оказалась куда более сложной и куда менее циничной, чем подразумевалось в описа­ниях, которые объясняли отклонение от заявленных

целей настойчивостью и «силой локтей» тех, кто жил более или менее прилично. Так, в частности, критиче­ский анализ достигнутых результатов, а также «ано­малии» (фраза Фельдстайна), с которыми столкнулись чиновники, обществоведы и иные наблюдатели, могут сыграть значимую корректирующую роль в продол­жающемся процессе выстраивания политики.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ТЕЗИСЕ О ТЩЕТНОСТИ Тщетность в ее сравнении с извращением

На протяжении каждого из трех эпизодов тезис о тщетности использовался в достаточно разных фор­мах аргументации. В этом смысле он сильно отлича­ется от тезиса об извращении, на монотонные, почти шутовские декламации которого я уже указывал. Од­нако всякий раз тезис о тщетности приравнивался к отрицанию или принижению значимости якобы зна­чительных, эпохальных событий, например, Француз­ской революции, борьбы за всеобщее избирательное право и демократических институтов в конце XIX в. и последущего возникновения и распространения госу­дарства всеобщего благосостояния. Звучность данных аргументов обусловливается тем, что они — иногда с явным удовольствием — противоречат общепринято­му пониманию данных событий как неотделимых от переворотов, перемен или реальных реформ.

Заметная схожесть в аргументации особенно про­сматривается в двух из трех рассмотренных эпизо­дов — критика демократии Моской и Парето и кри­тика политики государства всеобщего благосостояния со стороны Стиглера и его последователей⁴¹*. В обоих

случаях попытки политических или экономических перемен сходят на нет, так как они игнорируют некий «закон», существование которого якобы было зафик­сировано социальными науками. Попытка демократи­зировать власть в обществе посредством введения все­общего избирательного права вызывает у Парето смех, так как он изучил законы распределения прибыли и богатства и обнаружил, что оно повсюду неизменно. Распределение оказывается крайне неравномерным, и это закон Парето. Учитывая, что прибыль распределя­ется в соответствии с этим законом, а также учитывая, что традиционные иерархии оказались низвергнуты буржуазией, для Парето было очевидно — современ­ное общество на самом деле оказывается плутократи­ей — излюбленный им термин наряду с «ограблением». Фасадная демократия оказывалась не чем иным, как плутократией. В свою очередь, железный закон олигар­хии Роберта Михельса очень сильно напоминал идеи Моски и Парето; что касается закона Директора, изло­женного Стиглером, то его можно рассматривать как прямого потомка конструкций Парето и Михельса.

У Парето и Михельса не было никаких сомнений относительно общеобязательности открытых ими за­кономерностей. Парето явно гордился тем, что новый закон носил его имя. Лишь в этом отношении можно говорить о некоторых отличиях: когда Стиглер решил провозгласить открытие нового закона, который ца­рит в социоэкономической реальности и рушит все попытки перераспределения прибыли, он предпочел назвать его именем старшего и малоизвестного колле­ги. Скромность, проявленная Стиглером, отчасти мо­жет быть объяснена его желанием подчеркнуть значи­мость «закона», не притязая на его авторство. Мог он и желать соблюсти некоторую дистанцию между собой и той закономерностью, которую он озвучивал. В кон­це концов, за те семьдесят лет, что прошли со времен открытия закона Парето, репутация социальных наук как поставщика надежных «законов» сильно пошатну­

лась. Но как бы то ни было, тезис о тщетности вновь выдвигался в том же виде, в котором он верой и прав­дой служил Парето и Михельсу — в виде недавно от­крытого обществоведами закона, царящего в социаль­ном мире и становящегося непреодолимой преградой на пути любого социального переустройства.

И тут в глаза бросается гораздо более значимое от­личие тезиса об извращении от тезиса о тщетности. На первый взгляд, кажется, что тезис о тщетности, как и тезис об извращении, опирается на понятие непред­намеренных следствий человеческих поступков. Если не брать в расчет, что речь идет о тщетности, а не об извращенности, непреднамеренные побочные по­следствия попросту устраняют изначальное действие вместо того, чтобы приводить к результату, полно­стью противоположному задуманному. Однако тезис о тщетности выстраивается совсем иным образом, не так, будто он есть лишь умеренная версия эффек­та извращения. Согласно его сценарию человеческие действия и намерения фрустрируются не потому, что они запускают ряд побочных эффектов, а потому, что они притязают изменить неизменное, потому, что они игнорируют базовые структуры общества. Таким об­разом, два тезиса опираются на прямо противополож­ные видения как социальной вселенной, так и осмыс­ленного человеческого социального действия. В свете эффекта извращения социальный мир предстает как в высшей степени изменчивый, в нем каждое движе­ние тут же приводит ко множеству непреднамеренных контрдвижений; в рамках же тезиса о тщетности мир видится как в высшей степени структурированный, как развивающийся в соответствии с имманентными законами, которые люди не в силах изменить. Срав­нительная умеренность притязаний тезиса о тщетно­сти — человеческие действия, преследующие некую цель, сводятся на нет вместо достижения искомого — сполна компенсируется тем, что я ранее назвал «оскор­бительным характером» этого тезиса. Презрительным

отказом тезис о тщетности встречает любые предполо­жения о том, что социальный мир может быть открыт для прогрессивных изменений.

Таким образом, нет ничего удивительного в том, что у обоих тезисов совершенно разные идеологические наклонности. Согласно классической формулировке эффекта извращения у де Местра, именно божествен­ное Провидение расстраивает планы людей. Приво­дя к результатам, прямо противоположным тем, что были задуманы людьми, оно, как кажется, испытывает почти личную заинтересованность в «сладкой мести» и демонстрации бессилия человека. Когда же речь заходит о тезисе о тщетности, то тут действия людей высмеиваются и сводятся на нет без какой-либо лич­ной неприязни: действия попросту ни к чему не при­водят, так как противоречат некоему безличному за­кону. В этом смысле эффект извращения близок мифу и религии, а также вере в прямое сверхъестественное вмешательство в дела человеческие, тогда как тезис о тщетности куда теснее связан с верой в авторитет на­уки и в особенности с чаяниями людей XIX в. создать социальную науку с законами столь же прочными, что и законы, управляющие физической вселенной. Если эффект извращения перекликается с романтизмом, то аргументы о тщетности Моски, Парето и Михель- са взывали к науке и идеально подходили для борьбы с нарастающим влиянием марксизма и его научными притязаниями.

Различия между двумя тезисами прекрасно иллю­стрируются недавними тенденциями в экономике. В предыдущей главе я упоминал о том, что эффект извращения хорошо знаком экономистам, так как он вытекает из самых элементарных основ данной дисци­плины: из того, как спрос и предложение определяют цену на саморегулирующемся рынке. Вмешательства в дела рынка, будь то контроль за рентой или же зако­нодательство о минимальной оплате труда, являются

хорошо известными хрестоматийными примерами контрпродуктивных человеческих действий, т.е., по сути, эффекта извращения. Большинство экономистов согласно с тем, что экономическая политика, если нет должных оснований для обратного (например, в том, что касается минимальной оплаты труда), должна из­бегать ценового или количественного регулирования рынков по причине вероятности эффекта извращения. Разделяя этот общий среди микроэкономистов кон­сенсус, Кейнс и кейнсианцы выступили за макроэконо­мическую политику вмешательства на том основании, что в противном случае вся экономика может прийти в нежелательное состояние в условиях значительной безработицы вкупе с чрезмерными производственны­ми мощностями и иными факторами производства.

Эта доктрина получила политическое и интеллекту­альное распространение в первые поствоенные деся­тилетия, однако в 1970-х годах в тревожных условиях растущей инфляции, сопровождавшейся экономиче­ской стагфляцией и сравнительно высоким уровнем безработицы, ей был брошен вызов. Наиболее по­пулярная среди экономистов контрдоктрина носила разные названия: «монетаризм», «новая классическая экономика», экономика «рациональных ожиданий». С точки зрения нашего исследования наиболее инте­ресный факт, касающийся этих атак на кейнсианскую систему и политику, заключается в том, что они ве­лись с позиции тезиса о тщетности, а не извраще­ния. Другими словами, новоиспеченные критики не утверждали, что кейнсианская монетаристская или фискальная политика приведет к углублению рецессии или возрастанию безработицы; скорее доказывалось, что активная кейнсианская политика — особенно если ее хорошо разрекламировать — приведет экономиче­ских акторов к таким ожиданиям и действиям, кото­рые сведут официальную политику на нет, сделают ее нефункциональной, напрасной, т.е. тщетной. И вновь

такого рода аргумент кажется менее радикальным, но в своих выводах он куда более унизителен⁴²*.

Схожее разделение между тезисом об извращении и тезисом о тщетности можно провести и в отношении эффективности (или бессилия) человеческого дей­ствия. На первый взгляд, представляется, что первый тезис сильнее второго: когда действие, направленное на достижение желаемой цели, оказывается контрпро­дуктивным, это куда более печальный результат, чем результат нулевой. Это верно, но с точки зрения оцен­ки шансов осмысленного человеческого действия на успех тезис о тщетности оказывается гораздо более раз­рушительным. Мир, в котором неистовствует эффект извращения, все же остается подвластным человече­скому вмешательству. Если оказывается, что девальва­ция валютного курса ухудшает, а не улучшает баланс платежей, то почему бы не поэкспериментировать с величиной валютного курса? Если оказывается, что использование ремней безопасности и лимитов ско­рости лишь учащает случаи дорожно-транспортных происшествий, то разве не будет разумно запретить ремни безопасности и принудить водителей ездить на минимальной, а не максимальной скорости? Когда же мы берем тезис о тщетности, то у нас нет никакой на­дежды ни на какое успешное эффективное управление или вмешательство, не говоря уже о «тонкой настрой­ке». Экономическая и социальная политика лишается малейшей возможности повлиять на реальность, кото­рая — во благо или во зло — управляется «законами», по самой своей природе не подвластными действиям людей. Более того, подобные действия окажутся еще и затратными, а их тщетность произведет на акторов

деморализующее воздействие. Отсюда следует толь­ко один вывод: любая политика, преследующая цели улучшения, должна быть ограничена; властям следует связать себя по рукам и ногам, возможно даже консти­туционно, чтобы успешно сопротивляться тщетным и опасным импульсам «сделать что-нибудь».

Наконец, сторонники тезисов об извращении и тщетности по-разному относятся к своим оппонен­там. Аналитики, говорящие об эффекте извращения, обычно столь сильно увлечены своим открытием и столь неистово хотят провозгласить его оригиналь­ным прозрением, непредвиденным и нежданным, что готовы считать политиков, чьи действия привели к тяжелым последствиям, невиновными в причиненных ими злодеяниях. Эти политики имели благие намере­ния, которые не смогли реализоваться. Чтобы донести эту идею, глашатаи извращения повсеместно исполь­зуют понятия «действующий из лучших побуждений» или «благонамеренный». Те, кто запустил последова­тельность событий, приведших к неожиданному ре­зультату, карикатурно и даже, возможно, преступно изображаются лишенными элементарного понимания сложных взаимодействий социальных и экономиче­ских сил. Благонадежность этих политиков не оспари­вается, наоборот, она функционирует как необходи­мое дополнение их необоримой наивности, вскрыть которую — задача просвещенных обществоведов.

С тезисом о тщетности все обстоит совсем иначе. Обычно показывают, что политика, притязающая на то, чтобы дать людям власть (посредством демокра­тических выборов), или сделать бедных богаче (по­средством курса на построение государства всеобщего благосостояния), не приводит ни к каким результатам, она скорее поддерживает и консолидирует существую­щие механизмы распределения власти и богатства. Но по той причине, что эту политику проводят сами благоприобретатели существующего строя, возникает подозрение — они не так невинны или благонамерен­

ны. Благонадежность реформаторов ставится под со­мнение, выдвигаются предположения, что социальная справедливость и иные цели, служащие оправданием проводимой политике, есть не более чем дымовая заве­са для сокрытия обыкновенных корыстных интересов. Отсюда и такие фразы, как «благосостояние для бога­чей», и иные афоризмы, например, те, что были про­цитированы в начале главы из произведения Лампеду­зы. Отнюдь не наивные и не исполненные иллюзиями «прогрессивные» политики внезапно оказываются хи­трыми махинаторами и мерзкими лицемерами.

Однако все не так однозначно. Тезис об извращении, долго ассоциировавшийся с видением реформаторов как заблуждающихся, но «благонамеренных» людей, был загрязнен противоположным суждением, рас­сматривающим политиков, как акторов, озабоченных «поиском ренты», т.е. желанием ограбить (как сказал бы Парето) своих сограждан посредством создания монопольных позиций, позволяющих привлекать де­нежные или иные блага⁴³. В свою очередь, поборники тезиса о тщетности, выводящие реформаторов на чи­стую воду и показывающие их корыстную сущность, зачастую продолжают ругать последних за излишнюю, пусть и «благонамеренную», наивность.

Проблемы тезиса о тщетности

Независимо от того, являются ли поборники «про­грессивных» курсов и программ наивными или ко­рыстными, тезис о тщетности процветает за счет «разоблачения», демонстрируя несовместимость про­возглашенных целей (введение демократических ин­ститутов или социальных программ) с действитель­

ными практиками (сохраняющееся олигархическое правление или массовая бедность). Проблема данного тезиса заключается в том, что он слишком рано начи­нает говорить о тщетности. Хватаются уже за первое свидетельство того, что реформа не работает так, как было анонсировано или задумано, что она блокирова­на или искажена существующими структурами и ин­тересами. Отсюда сразу же делают конечный вывод. Возможность социального обучения и постепенного проведения корректирующего курса даже не допу­скается. В отличие от сознательных обществоведов, общества и политики при таком описании полностью лишаются способности самооценки; они наделяются бесконечной способностью терпеть то, что обычно на­зывают лицемерием, т.е. противоречие между провоз­глашаемыми ценностями и актуальной практикой.

Таким образом, главное возражение против тезиса о тщетности должно быть следующим: он не прини­мает себя и свое собственное воздействие на события с достаточной серьезностью. История, которую он рассказывает о широкой и все увеличивающейся про­пасти между провозглашаемыми целями и реальными результатами, не может заканчиваться на этом месте. По мере того как слушатели впитывают данную исто­рию, она задает напряжение и динамику, которая ока­зывается или самосбывающейся, или самоопровергаю­щейся. Динамика оказывается самосбывающейся, если утверждения о бессмысленности задуманных перемен и реформ ослабляют сопротивление их дальнейшему выхолащиванию и прямому саботированию. В этом смысле Моска и Парето, высмеяв и дискредитировав нарождавшиеся в Италии демократические инсти­туты, внесли свой вклад в подъем в стране фашизма. Динамика оказывается самоопровергающейся, если напряжение, заданное тезисом о тщетности, приве­дет к новым, более определенным и лучше информи­рованным попыткам добиться реального изменения. Таким образом, тезис о тщетности претерпевает при­

мечательную трансформацию: он становится особен­но действенным, хотя его изначальный настрой — это настрой холодного и саркастичного наблюдателя за человеческим безумием и самообманом; какую бы ис­тину данный тезис не выявлял, она оказывается эфе­мерной, хотя его поборники были уверены, что их прогнозы основаны на некоем неизменном «законе» социального мира.

В силу своего презрительного отношения, в силу своего стремления «вывести на чистую воду» «за­думанные» реформы и прогресс как таковой, тезис о тщетности однозначно принадлежит к консерватив­ному лагерю. Это одно из принципиальных орудий в реакционном арсенале. Однако, как уже можно было заметить, у данного тезиса есть много общего с аргу­ментами, рождающимися на другом конце политиче­ского спектра. Совпадение радикальных и реакцион­ных аргументов — это особая характеристика тезиса о тщетности.

Если теоретики эффекта извращения относятся к политическому, социальному и экономическому кур­су, который они считают контрпродуктивным, со всей серьезностью, то тезис о тщетности просто отметает эти попытки что-либо изменить как неуместные, если не сказать хуже. Существующий социальный порядок словно знает, как воспроизводить самого себя; в про­цессе он перемалывает или ассимилирует многочис­ленные попытки перемен и прогресса. Именно в этой точке аргумент демонстрирует поразительное сходство с радикальным мышлением. Представители последне­го нередко корили прогрессистов и реформаторов за игнорирование базовых «структур» социальной систе­мы, а также за подпитывание и распространение иллю­зий о возможности внедрения того или иного «част­ного» улучшения, например, более демократического правления, всеобщего начального образования или не­которых социальных программ, без предварительных «фундаментальных» сдвигов в системе. Если какие-то

меры принимаются, то реакция обычно такова: суще­ствовавшие до этого механизмы господства так и не изменились — просто стало чуть сложнее вычленять их подспудное функционирование, которое никуда не исчезло, несмотря на перемены (или даже благода­ря им). Тут часто используются такие метафоры, как «маска», «вуаль», «покров», а радикальные социальные аналитики, подобно своим двойникам консерваторам, услужливо предлагают собственные услуги по срыва­нию масок, сдергиванию вуали, устранению покровов.

Чего эти критики не могут понять, так это того, что противоречие между заявленными целями социаль­ных программ и их реальной действенностью гораздо сложнее противоположности между масками и реаль­ностью. Отношение, подразумеваемое этой избитой метафорой, иногда может полностью меняться в со­ответствии с диалектикой, которой так восторгают­ся некоторые критики: так называемая маска может выявлять реальность вместо того, чтобы скрывать ее. Куда более подходящая метафора — она была предло­жена Лешеком Колаковским — это метаформа туни­ки Несса, кентавра из античной мифологии, которая убивает того, кто надевает ее⁴⁴. Осуждая разрыв между заявленными политическими целями и реальностью, наши консерваторы или радикальные критики, по сути сами сплетают это одеяние. И даже хорошо, что они не осознают этой своей роли; в противном случае их критиканство утратило бы свою действенность.

Просто хочется однажды увидеть их чуть менее запутавшимися в иллюзиях, чуть менее злыми, с на­летом той самой наивности, в разоблачении которой они столь поднаторели; хочется увидеть их открыты­ми для неожиданного, для возможного...