Если рассуждать предельно общо, вещь, которая может быть познана, также может быть и подвластна. Чтобы стать подвластной, вещь должна быть познана. Это чрезвычайно простая идея, которая находит своё косвенное подтверждение на уровне естественного языка. Мы говорим "я владею английский языком" или "я владею музыкальным инструментом". Перед тем, как мы можем с полным правом это заявить, необходимо долгое изучение языка или музыкального искусства -- то есть познавательный процесс. Попросту говоря, чтобы овладеть чем-то, нам необходимо понять, как это нечто работает.
Освобождая человека из-под власти природы, Просвещение творит свою собственную эпистемологию, апофеозом которой имплицитно присутствующее субъект-объектное отношение. Взгляд ученика, который желает овладеть языком, взгляд учёного, который познаёт свой предмет и взгляд правителя, который желает распоряжаться своими подданными, это всё такая диспозиция, которая предполагает членение мира на познающий разум и непознанную материю, властвующего и подвластных, субъект и объект.
В поле зрения деспота вещь попадает только если она поддаётся или сопротивляется контролю; учёному вещи интересны только если они могут быть познаны и знание о них может быть концептуализировано; капитализму вещь главным образом интересна только если она может приносить прибыль. "В-себе" вещей становится их "для-нас". Просвещение -- торжество инструментальной рациональности. Поэтому, неслучайно, что прагматизм, операционализм и позитивизм родились практически одновременно с фашизмом -- эти направления в науке есть не что иное, как осознание Просвещение самого себя, а фашизм -- претворение изначальных потенций Просвещения в жизнь .
Страх и господство.Заявленная цель Просвещения --"избавить людей от страха и сделать их господами" . Каким же образом связаны эти два желания? Интересно, что эти два предиката (отсутствие страха и господство) объединены здесь в конъюнкцию. В понятии господства нет ничего, что исключало бы страх. Скорее, наоборот: как хорошо известно, тиран -- несчастнейший из людей, потому что репрессивный характер его власти заставляет его отовсюду ожидать сопротивления и возмездия. Напротив, счастливый подвластный, будь то ребёнок или раб, которого оберегают забота и наставничество старшего, казалось бы, имеет меньше поводов бояться, чем когда он предоставлен сам себе. Но всё эти возражения содержат элементы рационализации. Авторы «Диалектики» скорее отталкиваются от более примитивного психологического факта: мы ненавидим то, чего боимся, и желаем нейтрализовать объект своего страха. Чтобы нейтрализовать его, мы должны сами стать сильнее него, заставить бояться себя, поработить его. Этот универсальный ход, лежащий вне рационализации и наблюдаемый повсеместно, для Хоркхаймера и Адорно настолько фундаментален, что описывает динамику рождения рациональности.
Ещё до исторической эпохи, гомеровского эпоса и появления литературы человек обнаруживает себя заброшенным в страшный, грозящий ему множеством опасностей природный мир. Человеческий страх перед природой обращается мстительным желанием господствовать над ней. Чтобы преодолеть свой страх перед природой, человек стремится познать её, чтобы в конце концов овладеть ею. «Просвещение есть ставший радикальным мифологический страх» . Демифологизация мира -- это восстание человека против вечно угрожающих ему богов и репрезентируемых ими природных сил. Раб и господин меняются местами. Разум есть не что иное, как гипостазированное стремление к господству и одновременно средство достижения этого господства. Страх запускает познание и рождает разум.
Это стремление знать и господствовать постепенно забывает свои корни, расширяется и со временем охватывает не только природу, но и человека. Наука постоянно изыскивает средства, которые бы уберегли нас от природных опасностей и продлили жизнь, но и средства, которые бы защитили от антропогенных опасностей. Орудия войны, подавления и контроля, дисциплинарная власть и биополитика, согласно этому аргументу, порождены страхом ни чуть не меньше, чем желание найти лекарство от рака.
Предложим менее изощрённую экстраполяцию этого аргумента. Власть живёт в страхе быть свергнутой -- во-первых, теми, над кем она властвует, во-вторых, другими властными акторами. Поэтому она изыскивает средства, которые бы обезопасили её от этой двоякой угрозы. Но эти средства, доступные всем и амбивалентные сами по себе, рождают всё большие опасности. Желание избавиться от страха оборачивается паранойей: поскольку знание просвещения демократично и услужливо, оно с готовностью работает на любого актора. Инструменты, которые призваны обезопасить нас, угрожают тем, кого мы конституируем как опасность, и порождают чувство опасности у них. Отправление власти превращается в порочный круг страха. Если авторы «Диалектики Просвещения» правы и корнем власти-познания является страх, то этот аффект никогда не перестаёт быть питающей субстанцией власти, её ихором.
У животного есть ограниченный набор специфицированных средств для решения задачи выживания. У человека нет специфицированных средств, но зато есть возможность абстракции от данного и способность к проектированию, которая даёт ему пространство для манёвра в решении экзистенциальной задачи. Но воображение порождает не только изобретательность. Она сохраняет страх навсегда. Задача выживания, о которой напоминает страх, не решается набором заданных средств, как у животного. Она напоминает о себе постоянно, поскольку нет конкретных средств, которые бы таки или иначе решали её. Кроме того, лабильно и жизненное пространство человека, поэтому он постоянно встречает новые риски. В результате задача выживания и страх гипостазируются в постоянное желание господствовать, подавить, подчинить себе то, что отсутствует актуально, но может заявить себя как угрозу потенциально. Отсюда потенциальный характер власти. Она не приложение сил, но возможность их актуализации. Она всегда заброшена в будущее. Она как призрак, который указывает на то, что отсутствует, но никогда не даёт забыть о себе .
Так как власть освобождает нас от страха, она желанна. Мы хотим господствовать, потому что боимся. Мы хотим выжить, поэтому хотим исключить угрожающую нам опасность. Чтобы нейтрализовать опасность, мы сами должны господствовать над ней. Таким образом, мы хотим властвовать, потому что хотим выжить, и господство доставляет нам радость именно потому, что утверждает нас как победителей не только над другими, но и над смертью. Однако эта жажда безопасности, которая выливается в жажду власти, разрастается и из реактивной становится проактивной. Мы исключаем не только реальные опасности, но и все возможные опасности, которые интересуют нас даже в большей степени, потому что они скрыты. В том числе поэтому власть скорее способность, чем применение, скорее потенциальность, чем актуальность.
Инструментальный разум. Разум - порождение изначального страха перед природой. Alford видит критику разума в «Диалектике Просвещения»как критику именно инструментального разума . «Инструментальный разум -- это разум, который сосредоточен на средствах» . Разум, располагающий средствами и трактующий в том числе других людей, как средства, сам является средством власти. Его поступки хороши не сами по себе, а ради чего-то иного (в парадигме Просвещения -- для господства).Такой разум не имеет дела с целями -- его возможные цели находятся за его пределами.
В кантовской практической философии такой разум находится под действием гипотетических императивов. "Если же поступок хорош только для чего-то другого как средство, то мы имеем дело с гипотетическим императивом (...)" ."(...) императивы суть только формулы для выражения отношения объективных законов воления вообще к субъективному несовершенству воли того или другого разумного существа, например воли человека" . Несовершенство человеческой воли создаёт необходимость в императивах -- указаниях, которые помогают воле достигнуть цели. Инструментальный разум -- это практический разум (воля), который руководствуется только гипотетическими императивами, то есть такими, которые, согласно Канту, не могут быть оценены как моральные. Таким образом, инструментальный разум не действует в области ценностей. Его цели всегда трансцендентны ему, а не имманентны. Если несовершенство воли, для устранения которого нам нужен категорический императив -- это её моральное несовершенство, отделяющее нас от святости, то несовершенство, которое корректирует гипотетические императивы -- это наша неспособность достигнуть цели. Другими словами, инструментальный разум, всё более подчиняя себя действию гипотетических императивов, должен постоянно наращивать свою эффективность. Это доминирование инструментальности в капиталистическом обществе превращается в культ производительности, в котором "неэффективные" предприятия разоряются, а "неуспешные" индивиды выдавливаются на обочину жизни.
Если цели инструментального разума лежат не в нём самом, то где они находятся и в чём заключаются?
Во-первых, его цели контингентны. Как услужливое знание, которое благодаря своей десакрализации доступно якобы кому угодно, но на деле -- тем, у кого больше всего ресурсов, то есть властям предержащим, инструментальный разум, имморальный сам по себе, готов работать во имя любой цели. "Знание, являющееся силой, не знает никаких преград, ни в порабощении творения, ни в услужливости по отношению к хозяевам мира. Равно как и любым целям буржуазного хозяйничанья на фабрике или на поле битвы, готово оно услужить предприимчивому невзирая на его происхождение" . Для инструментального мышления успешность проекта зависит всецело от располагаемых средств и никак не связана с характером целей, а средства -- именно то, что поставляет нам инструментальный разум.
Во-вторых, такой разум может быть замкнут на самом себе: эффективность мыслится как цель в своём праве, и чем дальше развёртывается Просвещение как проект инструментального разума, тем больше она затмевает собой все иные цели. Идея прогресса заменяется идеей роста.
В-третьих, эффективность, производительность и инструментальность -- идеалы, которые подразумевают овладение -- как своей волей, так и сопротивляющимся материалом. Ригидность воли и материала, над которым совершается действие, должна быть преодолена. Чем успешнее мы умеем её преодолевать, тем успешнее будет действие. В конечном итоге, цель инструментального разума -- это господство, овладение средствами, подавление сопротивления, использование всех доступных элементов в качестве деталей единого замысла.
«Идея об "эксплуатации вплоть до исчерпания" имеющихся налицо технических возможностей, полного использования мощностей в сфере эстетического массового потребления принадлежит экономической системе, отказывающейся от использования этих мощностей, когда дело идет об упразднении голода» -- в этом отрывке из главы «Диалектики» о культуриндустрии заключён принцип действия инструментального разума: «мощности» подчинены желаниям владельцев средств производства или идее роста как цели самой по себе. Но не «упразднению голода», то есть такой цели, которая ставит своей целью других людей. Люди в эпоху господства инструментальности овеществляются и превращаются в средства - как друг для друга, так и для самих себя.
Итак, согласно "Диалектике Просвещения", разум был рождён как плод рессентиментного желания человека господствовать над устрашавшей его природой. Но чтобы овладеть природой, люди должны прежде всего овладеть сами собой . В парадигме инструментального разума люди сами превращают себя в средства, подавляют свои желания, отказываются от наслаждений и счастья, чтобы тем более подчинить свою жизнь задаче господства над миром, природным или социальным. "Критика инструментального разума предупреждает нас, что средства стали целями. Наука и технология, чья задача -- облегчить наше земное существование, становятся целями сами по себе" .
Но любой материал, человеческий или иной, при попытке господствовать над ним оказывает сопротивление. Сопротивление неживого материала выливается в побочные эффекты эксплуататорского отношения к природе, такие как экологические катастрофы или антропогенное изменение климата . Разнообразно и сопротивление людей -- коллективное и индивидуальное; нарушения закона, волнения, стачки и революции -- явления в каком-то смысле же порядка, что и абсентеизм, квиетизм и "великий отказ" у Маркузе. Но борьба между господством и автономией, принципом реальности и принципом удовольствия, Прометеем и Нарциссом ведётся и в психике индивида. "Несчастье, агрессия, недовольство цивилизацией, о котором писал Фрейд -- всё это следствия подавления желаний покоя и удовольствия" . Привычные нам аффекты могут быть сознательными или бессознательными проявлением этой борьбы. В нас всегда остаётся то, что сопротивляется участию в работе глобального механизма покорения природы и человека.
Конечно же, власть и инструментальность, то есть желание использовать живые и неживые предметы мира в качестве средств, не отступает перед этим сопротивлением. Она совершенствуется, изыскивает новые технологии, реагирует на вызовы, становится изощрённее, незаметнее, пронизывает уже те сферы жизни, на которые раньше (например, в домодерновую эпоху) она не смела посягать.
Инструментальная рациональность не просто захватывает вещи -- она исключает то, что не поддаётся захвату. То, о чём не может быть сказано на языке научной рациональности, должно быть отставлено в сторону как бессмыслица или, в лучшем случае, денонсировано как игра художнического воображения.
Инструментальность объединяет все свои элементы в единое поле, стремится исчислить их на одном языке. «Формальная логика была великой школой унификации. Она предоставила просветителям схему исчислимости мира». «Число стало каноном Просвещения. Буржуазное правосудие и товарообмен регулируются одними и теми же уравнениями» . «Буржуазное общество управляется принципом эквивалентности. Оно делает разноименное сопоставимым тем, что редуцирует его к абстрактным величинам. То, что не поглощается числами, в конечном итоге единицей, становится для Просвещения видимостью, иллюзией; современным позитивизмом оно изгоняется в поэзию. Единство остается главенствующим лозунгом от Парменида до Рассела. Главным остается истребление богов и качеств» .
Просвещение выдвигает математику в качестве универсального языка, на котором должны быть описаны все вещи и который образует единое научное и логическое пространство. То, что не поддаётся описанию, помечается как иррациональное, ненаучное, принадлежащее «чувству жизни» , о котором невозможно говорить. Математика универсальна и применима к явлениям природы, социальным реалиям, самому индивиду. «Внутреннее» человека в итоге тоже становится исчислимым. Модерн изобретает экзамен, табель успеваемости, ранжирование учеников и работников, выставление оценок и коэффициент интеллекта в качестве средств для квантификации демифологизированной души .