Возражение: знание синонимично власти в том смысле, что может быть конвертировано в технику. Техника -- актуализация знания. Знание есть потенциальная власть, тогда как техника -- актуальная.
Просвещение характеризуется тем, что стремится отвергнуть такое знание, которое в принципе не может быть конвертировано в технику. Поэтому "знание" теологии о Боге или другом метафизическом предмете, как и "знание", которое предлагает философия -- это не знание вовсе. С другой стороны, знание астрономических объектов всё же открывает дорогу к созданию (потенциально) такой техники, которая бы поставила их нам на службу.
Аргумент: синонимичность власти и знания касается скорее не отдельных объектов, а всей системы научного знания. Что касается законов природы, они представляют собой либо часть природы, либо средства нашего разума, которые он использует для овладения ею. Открывая законы, мы постепенно подчиняем себе природу. То же самое можно сказать о системе человеческого знания в принципе: как процесс познания-господства, он направлен не на изолированное познание-овладение каждым отдельным объектом, но на создание системы техник. Тезис о синонимичности знания и тождественности не стоит понимать как "знание x тождественно власти над х". Скорее, знание, особенно научное знание, творит когерентное поле техник упорядочения, анализа и изменения природы и социума. Эти техники -- формальные, натуралистические, философские и политические -- "мигрируют" из одной дисциплины в другую, в итоге внося вклад в общую степень контроля над природой и обществом.
Аргумент: именно Просвещение -- это модель знания, которая предполагает его синонимичность власти. Если власть не полностью совпадает со знанием, то их тождество -- именно та модель знания, которую отстаивает Просвещение. Ограничивающее и строгое понимание знания, которое как раз и было предложено Новым временем, исключает «то, о чём нельзя говорить» -- опыт мистика или то, что мы узнаём из произведения искусства. Не меньше наука модерна презирает "знание ради знания", как ангажированная эстетика презирает искусство ради искусства. Любопытство, радость открытия, психологический этос учёного приветствуются, но лишь как эпифеномены, стимулирующие финальный output. "Не об удовлетворении, которое доставляет человеку истина, идет тут речь, но об "operation", об эффективном методе[...]" . Страху перед хаосом и неизвестным может быть противопоставлен только метод -- упорядочивающий и анализирующий взгляд, дающий надёжное, верифицируемое и конвертируемое в технику знание. В позднем Модерне эта тенденция оборачивается «операционализмом в физических, бихевиоризмом в социальных науках» . В политической практике - стремлением отбросить частное, трактовать массы как объект эмпирического наблюдения, как тело, на все стимулы отвечающее потенциально предсказуемым набором реакций; наконец, как материал, который может быть успешно преобразован, поскольку известны все его свойства и метод преобразования.
Возможно, Просвещение у Хоркхаймера и Адорно следует понимать скорее как вариант отношения между властью и знанием, который стремится отождествить их. Мистический и эстетический опыт устраняют незаинтересованность, взгляд, дистанцию между субъектом и объектом. Искусство и целостное созерцание не производительны в том смысле, в каком производительна технология. Презрение просвещенческого разума к подобному квази-знанию, которое нельзя конвертировать в господство, позволяет сделать вывод, что по преимуществу его интересует последнее.
Возражение: знание, на которое опирается власть, не есть рационально-дискурсивное знание. Возможно ещё одно возражение против интерпретации власти как познания. Помимо рационального, научного, концептуализируемого и дискурсивного типа знания, которое, прежде всего, имеют в виду Хоркхаймер и Адорно в «Понятии Просвещения», существует ещё и то знание, которым необходимо макиавеллиевскомугосударю -- егоprudenza и способность к предвидению, которые Макиавелли сравнивает с умением сладить с фортуной и укротить её . Этонеконцептуализирумое и эзотерическое знание, касающееся только властителя и потому непонятное кому бы то ни было, кроме него, и выражает сущность virtuправителя.Аргумент против вышеизложенной интерпретации Хоркхаймера и Адорно утверждает, что именно этот специфический тип знания имеет значение для властвующих, а не расхожее и демократическое научное знание.
Можно привести исторические возражения против этого аргумента. Так, первые мировые цивилизации появилисьв связи с необходимостью реализовать организованный контроль над разливом рек и ирригационные мероприятия -- то есть на основе «научной», традиционной технологии, для поддержания которой и был создан административный аппарат. Но как бы то ни было, необходимо указать, что Просвещение - это процесс, который подразумевает сращивание технологии власти над природой и технологии власти над людьми. Постепенно виртуозная власть, как и все прочие мистические сущности, десакрализуется и демифологизируется, перестаёт быть эзотерической субстанцией. Традиционная макиавеллиевская технократия, исходящая от Платона - идея, что править могут и должны только те, кто обладают некой врождённой способностью - заменяется технократией Модерна, который считает власть таким же обучаемым навыком, как и все остальные (поэтому также, как и в случае с традиционной технократией, править должны «немногие», кто прошёл эту подготовку -- политики, администраторы, «менеджеры» и «управленцы»).«Подобно тому, как Макиавелли писал для князей и республик, учёные работают сегодня для экономических и политических комитетов» . Также можно сказать, что эзотерический ореол власти возникает в связи с её арканизмом -- склонностью скрывать себя и выдавать себяза таинство, непознаваемую профанами способность. Этот арканизм сохраняется и поныне, даже возрастает . В позднем Модерне сила административного аппарата, контроль над научно-технической сферой -- то есть владение дискурсивным типом знания -- предстаёт как условие сохранения власти. Сегодня политические союзы, ведомые технологическими дилетантами, не выживают, несмотря на их эзотерические способности.Итак, Просвещение проявляет себя как сращивание технологий власти над природой (техники в традиционном смысле) и власти над людьми (политической технологии). «»
В первом параграфе мы рассмотрели место понятия власти в общей теоретической парадигме критической теории. Философская критика ставит задачу найти скрытые структуры, порождающие феноменальный, поверхностный уровень реальности. Двум задачам - описанию феноменального и обнаружению скрытого - соответствуют способности разума и рассудка. Опирающаяся на первый из них, критическая теория - это теория несовершенного общества. Помимо его описания, она стремится к его изменению. Для этого она изучает коллективное сознание и то, как его формирует идеология. Несколько иначе то же самое можно выразить так, что критическая теория изучает условия возможности знания. Таким образом, критика власти -- это попытка выявить скрытые отношения влияния, контроля, подчинения и зависимости, которые пронизывают современное общество. Это критика подвластного сознания, которая делает акцент на сфере культуры и психологии и изучает не политические институты, а скрытые структуры и установки власти. Изучение этих структур позволяет нам понять конституцию современной личности. Теоретические истоки Франкфуртской школы, которые позволили ей совершить коперниканский поворот от изучения базиса к надстройке -- левое гегельянство, неомарксизм и западный марксизм, психоанализ и социология Макса Вебера. Противодействие идеологии возможно только через культивирование эмансипаторного сознания. Франкфуртская школа, как правило, не даёт ответов, как это следует делать, но определённые надежды её теоретики связывали с модернистским и негативистским (возражающим против несовершенства общества) искусством.
Во втором параграфе были проанализированы основные идеи главы «Понятие Просвещения» в работе Хоркхаймера и Адорно «Диалектика Просвещения». Весь труд представляет собой трансисторическую критику власти, попытку создать её генеалогию. История считывается авторами как развёртывание гигантской катастрофы, связанной с притязаниями разума на господство. Свозрастанием властичеловека над природой становятся возможными колоссальные достижения науки, но одновременно растут и связанные с этой властью риски. С новыми формами господства над природой рождаются новые формы господства над человеком. Проблема, от которой отталкиваются авторы -- почему Просвещение, которое ставило целью освободить человечество, привело его к тоталитаризму и фашизму. Ответ Хоркхаймера и Адорно заключается в том, что потенции фашизма уже заключены в Просвещении как принципе инструментального разума. В желании познавать содержится примордиальная интенция господства. Хоркхаймер и Адорнопостулируют связку власть-знание более радикальным образом, чем это делает Фуко, как «власть-познание». Познающий разум раскалывает мир на бинарные оппозициии объединяет его в единство посредством универсального языка и метода. Желание господствовать порождается страхом человека перед природой. Демифологизация мира (программа Просвещения) -- не что иное, как восстание против угрожающих человеку сил. Страх запускает познание и рождает разум. Разум -- это средство господства и одновременно стремление к нему. Стремление знать и господствовать, подпитываемое страхом, разрастается и захватывает уже и самого человека, начинает властвовать над властителем. Инструментальный разум сосредоточен на средствах. Он соответствует гипотетическим императивам у Канта, которые исправляют несовершенство "технической" воли (обеспечивают достижение цели), но при этом безразличны к моральной воле. Цели инструментального разума, трансцендентные ему, в реальности контингентны, рекурсивны к нему самому или состоят в расширении господства. Овладеть природой значит овладеть собой. Поэтому люди сами превращают себя в средства и относятся друг к другу, как к средствам. Инструментальная рациональность исключает то, что не поддаётся захвату. Рациональное познание должно пренебречь свойствами индивидуальных вещей, чтобы манипулировать ими. Так же власть пренебрегает индивидами. Наука стремится описать всё посредством универсальных законов, в том числе психику людей. Происходит демифологизация души. Бытие распадается и стягивается в монаду. На самой ранней, анимистической стадии Просвещение мана было первым религиозным принципом. Мана --удвоение вещей, то чуждое и страшное, что видел в природе примитив. Ужас -- праисточник религии, языка и познания. Просвещение есть ставший радикальным мифологический страх. Власть мана -- власть страха над человеком. Задача Просвещения -- уничтожить богов и избавиться от ужаса -- сделать так, чтобы не было неведомого. Путь демифологизации -- десакрализация природы и знания. Познавая природу, человек отчуждается от неё. Власть в принципе действует так, что наращивает дистанцию между собой и своими предметами. Политическая власть представляет собой объективацию людей, тогда как наука -- объективацию природы. Пробуждение субъекта происходит через признание власти универсальным принципом. Просвещение стремится отождествить всеобщее и частное, ликвидировав последнее, но индивид не может отказаться от самости, ввиду этогоПросвещение приветствует социальное насилие, так как это средство подчинить людей общему плану. Таким образом, Просвещение тоталитарно. Против тезиса о тождественности власти и знания было высказан аргумент, что знание не всегда ведёт к увеличению власти. Однако власть-знание -- это (1) то знание, которое может быть преобразовано в технику, и (2) не столько частное знание о предмете, сколько вся система знания и (3)создание универсальных системы техник господства. Просвещение -это модель знания, которая предполагает синонимичность знания и власти.
«Диалектику Просвещения» принято читать как критику именно Verstand, разлагающего, аналитического, исчисляющего рассудка, инструментального разума в противовес критическому разуму. За инструментальностью, которая развёртывается в истории как технологический захват природы и человека, всё же остаётся тот, кто пользуется ею. Согласно Марксу, отчуждённый труд человека, который отчуждает от него его природу, родовую сущность и других людей, может быть отчуждён лишь только если он принадлежит «некоторому иному, чем я, существу», «другому человеку, не рабочему» . (Маркс, 334). Но этот «иной, чем я» сохраняет свою роль ненадолго. «Мышление опредмечивается в самодеятельно протекающий автоматический процесс, подражающий машине, им самим порождаемой лишь для того, чтобы она в конечном итоге смогла его заменить» . Машина заменяет не только мыслительный процесс, но и над всеми остальными процессами. Эволюция инструментальности до такой степени, что она начинает господствовать не только над преобразуемыми ею индивидами, но вообще исключает индивидов, становится анонимной властью -- феномен, рассматриваемый в следующей главе.
Тема отчуждения, общая для неомарксистов, присутствует и в работе Хоркхаймера и Адорно. Авторитет использует индивидов как средства, чтобы воплотить свой проект посредством их труда. «(…) для властвующих люди становятся материалом, как для общества -- природа в целом» . Авторитетный субъект должен быть отчуждён от индивидов, чтобы конституировать их как свои инструменты. Но индивиды не отчуждены от авторитета полностью, ведь условие его возможности -- это признание с их стороны. Они соучаствуют в его проекте.
Помимо инструментального разума, который захватывает индивидов и стремится как можно более эффективно эксплуатировать свои инструменты (как дисциплинарная власть у Фуко желает максимально детализировать жест, чтобы полнее контролировать тело), существует ещё и иной уровень захвата -- уровень проектов. Это та цель или та форма, в которую авторитет желает привести подвластный материал. Проектный аспект государственной власти, скрытый в либерально-демократических обществах, был чрезвычайно ярко представлен в истории XX века в виде больших политических рассказов. Относительная потеря доверия к этим рассказам в западном мире после Второй мировой войны не ослабила авторитет. Наоборот, авторитет усилился за счёт изобретения новым форм контроля.?
Глава 2. Технологии власти
2.1 Новые формы контроля (господство в «Одномерном человеке» Г. Маркузе)
В отличие от «трансисторической» «Диалектики Просвещения» «Одномерный человек» конкретно-историчен: в подзаголовке Маркузе называет своей задачей исследование идеологии развитого промышленного общества. Пессимизм Хоркхаймера и Адорно ясен на фоне обстоятельств создания их труда; пессимизм Маркузе возникает вопреки оптимизму, которым, казалось бы, должна быть послевоенная американская жизнь. Но шестидесятые годы для США, были также периодом турбулентности и тревоги (Карибский кризис, убийство Кеннеди, расовые конфликты и движение за гражданские права, продолжение американской операции во Вьетнаме и антивоенные протесты). Поэтому, возможно, текст Маркузе предпослан не поднявшим его на щит «новым левым», а -- в качестве предупреждения -- более спокойным будущим временам, когда оптимизм, довольство и репрессивная десублимация поглотят всю возможность идеологического сопротивления.
Постановка проблемы: счастливое рабство.“Комфортная, спокойная, разумная, демократическая несвобода» -- первые слова книги, используемые Маркузе для характеристики развитой индустриальной цивилизации, отсылают к старой проблеме политической философии. Таков парадокс «счастливого раба»: он удовлетворён игом, под которым живёт. Но если республиканский раб в аргументе против негативного понятия свободы знал о том, что он раб, то современный «раб» не замечает того, что его удовлетворение скрывает от него иные перспективы. Удовлетворение потребностей «раба» --«atokenoftechnicalprogress». Оно обеспечивается высоким уровнем производительных сил в развитых странах, разнообразной и услужливой популярной культурой, масштабными возможностями потребления. Почему такое общество всеобщего довольства и изобилия оказывается в итоге, согласно Маркузе, несвободным?
Позитивная и негативная свобода. С точки зрения Маркузе, те средства, которые негативное сознание использовало для критики и преодоления конкретно-исторических несовершенных форм общества, в развитом промышленном обществе перестают работать. «Критические идеи» -- свобода мысли, слова, совести, которые сделали мир довольства возможным, потеряли своё первоначальное значение: заменять устаревшие социальные формы новыми, «более рациональными». Достижения индустриальной цивилизации отменяют предпосылки, которые сделали её возможными .
Несомненное достижение этой цивилизации - преодоление нужды. Свобода от нужды -- условие всякой другой свободы. Избавившись от нужды благодаря технологии, мы забыли о критической функции, которую должны выполнять все прочие свободы. Их функция -- через витки отрицания и снятия вести нас к свободе большей, чем свобода от нужды. Чем больше мы удовлетворяем свои потребности, чем более мы довольны положением дел, тем больше мы забываем о том, что свобода не есть статическое состояние или эпифеномен определённого типа политического режима. Обретение свободы -- диалектический процесс, который развёртывается в истории духа, и как всякий диалектический процесс, он обязательно проходит через перемежающиеся позитивные и негативные стадии.«Если свобода полагается позитивно, как данное или неизбежное данности, то она непосредственно превращается в несвободу» . «Свободу можно познать только через определённое отрицание, соотнося с конкретной формой несвободы. Взятая в своей позитивности, свобода превращается в сослагательное наклонение» . Так, стадия репрезентативной демократии, конечно, более совершенная, чем деспотия, и отрицающая её, должна смениться более совершенной формой народовластия. Утверждать репрезентативную демократию как форму конца истории, как финальную стадию в развитии духа означает утверждать несвободу. Такое утверждение одновременно отрицает перспективу более совершенной жизни.