Аристотель говорил о дедукции всего из первых начал . Бэкон настаивал на соответствии данных наблюдения принципам, которые занимают высшую позицию на лестнице степеней обобщения. Зрелая наука требуетдедукциивозможных высказываний из физико-математических аксиом. «В качестве бытия и события Просвещением заранее признается только то, что удается постигнуть через единство; его идеалом является система, из которой вытекает всё и вся» .
Это единство языка превращает хаос таинственных сущностей в поле манипулируемой прозрачности. Число как универсальный эквивалент отправляет своих полномочных представителей на разные уровни вещей. В экономике общим языком становятся деньги; в демографии - естественные прирост и убыль, в образовании - индивидуальные показатели. Поскольку вещи исчисляемы, они становятся конвертируемыми, обратимыми друг в друга. Всё превращается во всё, каждый элемент составляет часть единства.
«Истребление богов» означает всё большее сокращение непознаваемого, то есть не поддающихся исчислению вещей. Качеств -- пренебрежение индивидами. Поскольку особь может быть подведена под свой вид только когда мы абстрагируемся от её незначительных черт, значимы только те качества, которые служат поводом для классификации.
В процессе рождения универсального языка разногласия между эмпиризмом и рационализмом и вариантами универсальных наук Нового времени не так уж важны. Явления размещаются в таблице согласно критериям. Индивиды ранжируются в рейтинги с почетным местом для делающих успехи и позорным для отстающих. Описание и ранжирование одновременно описывает вещи и делает их понятными, а значит и управляемыми . «Множественность форм сводится к их местоположению и распорядку, история -- к факту, вещи -- к материи» . Наука имеет дело только с тем, что может быть описано, а значит расчленено согласно критериям. В конечном счёте все элементы анализа подчиняются единству метода. Разум дробит свои предметы, но операции членения лишь усиливают единство, поскольку взгляд, который их охватывает, расширяется, усиливаясь и оставаясь единым. Реализуется странная диалектика единого и многого, удаления и углубления. «Бытие отныне распадается и превращается в логос, стягивающийся, с прогрессом философии, в монаду, во всего только точку отсчета, и в массу всех вещей и созданий вовне. Одним единственным различием между собственным существованием и реальностью поглощаются все иные. Безотносительно к каким бы то ни было различиям мир становится подвластным человеку» .
Просвещение стремилось уничтожить мифы, которые сами были его продуктами. И миф и наука родились как реакция на острую оппозицию сознания и природы; они оба имеют с ней дело, первый - объясняя её, вторая -- описывая. На заре Просвещения мифологический рассказ, который передавался ритуалом, начинает существовать отдельно от него. Духи вытесняются богами, заклинания -- регламентированным жертвоприношением. Боги, изначально тождественные со стихиями, отделяются от них, начинают изображаться как принцип господства над ними. Владычество Зевса над небесами аналогично владычеству человека над землёй. Все игроки занимают своё место в иерархии, в конце концов различие между богом и человеком становится иррелевантным. «В качестве повелителя природы бог-творец и дух-устроитель тождественны друг другу. Богоподобие человека состоит в суверенитете над существованием, в его взгляде повелителя, в командовании» . Единый логос, знание-слово, управляет космосом. Человек причастен ему и поэтому царствует по праву.
В тексте«Диалектики» можно выделить определённые стадии, которые проходит в своём развитии принцип господства: анимистическую, мифологическую (когда «(боги) олицетворяют собой природу как всеобщую власть" ) и собственно научно-рациональную. Последняя стадия -- разделение знака и образа, искусства и науки. При этом их полная противоположность позволяет им проникать друг в друга. Искусство на этой последней стадии превращается в копирование существующего, наука -- "эстетизмом системы знаков" . Но обратимся к анимистическому истоку господства.
Мана-- отправная точка генеалогии господства. Мана есть «нерасчленённый религиозный принцип», наиболее примитивная форма религиозности, которая существовала ещё до распада на оппозиции солнечного и подземного, субъекта и объекта. Мана -- название для силы, которая почиталась «на самой ранней из известных стадий развития человека» . Мана - «движущий дух», недифференцированное, неведомое, чуждое, трансцендентное и одновременно имманентное вещам начало. Сверхъестественное, осуществляющее взаимосвязь элементов естественного. Анимизм - это позднее изобретение; изначальное религиозное чувство - трепет перед природой. Этот первобытный ужас пронизывает все вещи, объединяет чувственное и в итоге гипостазируется. «Не душа переносится на природу» , а мощь природы вызывает страх в душах. «Вопль ужаса, который вырывается при встрече с непривычным, становится его именем. Им фиксируется трансцендентность неведомого по отношению к известному и тем самым - святость ужаса» . Имя, подобно заклинанию, вызывает бытие вещи безразлично к её актуальному присутствию. Удваивающая функция языка: для каждого референта он создаёт имя. Так и нечленораздельный вопль удваивает бытие явления, которое заставляет примитива исторгнуть этот звук из себя. Вопль используется уже когда явление не угрожает примитиву. Ужас сделал возможным религию, язык и в конечном счёте познание. «Просвещение есть ставший радикальным мифологический страх».
Пронизанная мана, каждая вещь становится чем-то иным по отношению к тому, как она является. Происходит «заселение определённых мест демонами и божествами», раскол на сакральное и профанное, субъект и объект. Мир, пронизанный мана, однороден. Оппозиции представляют собой лишь колебания в сторону от баланса, который в конечном итоге должен быть восстановлен. Существование, баланс, превращение оппозиций, власть судьбы -- ни боги, ни люди не могут от неё убежать . «(…) и мифологической, и просвещенческой справедливостью вина и наказание, счастье и несчастье считаются сторонами одного и того же уравнения» . Природный баланс и человеческая справедливость одинаково предстают как весы в руках Зевса. Власть мана на самом делене что иное, как власть страха над человеком, от которой он желает избавиться. Имена богов - это изначально вопли ужаса . Уничтожить богов и избавиться от ужаса означает сделать так, чтобы не осталось ничего неведомого. «Этим определяется путь демифологизации. Просвещения, отождествляющего одушевленное с неодушевленным точно так же, как мифом отождествлялось неодушевленное с одушевленным» .
Авторы «Диалектики» описывают укоренение разума как «патриархальное бракосочетание рассудка с природой». Это союз не только патриархальный, но и инцестуальный. Сам порождение природы, рассудок становится её абсолютным господином до такой степени, что готов совершить матрицид. Просвещение десакрализует природу, как оно десакрализует знание. Оно становится таким же ресурсом, как и вещи. Освобождённое от оков цеховой институциональности или традиции, знание готово служить любому авторитету. Демократичное по своей форме, оно больше не является сакральной привилегией магов или служителей культа. Оно трансформируется в технологию, которую потенциально может использовать каждый, но реально - лишь тот, кто владеет ресурсами. Эта мнимая демократичность знания, которое может быть захвачено и конвертировано в господство лишь немногими, напоминает процедуры представительной демократии, «свободный выбор господ» : демократическая власть заявляет о своём безразличии к «происхождению», но в итоге служит главным образом «предприимчивому». «До тех пор, пока не принимается во внимание, кем именно используется разум, последний ничуть не менее сродни насилию, чем посредничеству, в каждом отдельном случае в соответствии с положением индивидуума или группы он в качестве данности легитимирует войну или мир, терпимость или репрессии» .
Отчуждение и объективация. Власть есть отчуждённое состояние. Стягивая все свои элементы воедино, власть одновременно отчуждается от них. Чтобы «в-себе» вещей стало их «для-него», диктатору или учёному необходимо занять дистанцию к своему предмету. Отчуждение реализуется как разрыв между полюсами власти и одновременно как объективация властвующим полюсом подвластных ему элементов. Дистанция, которая необходима разуму для познания вещи, так же необходима властвующему для управления людьми. Без этой дистанции познание было бы невозможно -- познающий сливался бы с познаваемым, а властитель -- с подданными. Субъект-объектная дихотомия соответствует дихотомии власти-подвластных. Политическое отчуждение коррелятивно эпистемологическому -- между субъектом и объектом, человеком и миром, научной рациональностью и природой. Отчуждение, таким образом, есть условие возможности власти-познания.
Разум раскалывает мир на человека и природу, субъект и объект. Требование классической научной рациональности -- исключение всякой субъективности исследователя. Просвещение -- это раскол мира надвое, расширяющийся зазор между духом и природой. Отчуждаясь от вещей, власть и познание объективирует их. Политическая власть представляет собой объективацию людей, тогда как наука -- объективацию природы. "Миф превращается в Просвещение, а природа - во всего лишь объективность. Усиление своей власти люди оплачивают ценой отчуждения от всего того, на что их власть распространяется" .
Образ порывающей с мифом самости Адорно и Хоркхаймер видят в персонаже гомеровского Одиссея. Но идентичность царя, персонажа-трикстера и (в конечном счёте с развитием Просвещения) учёного -- это идентичность, которая рождается в оппозиции. Вечно изменчивый, но цельный дух магии и мифа распадается на два противоположенных единства: "дух и его коррелят, единство природы" . «Пробуждение субъекта куплено ценой признания власти в качестве принципа всех отношений» .
Учёный мыслит природу как некое стабильное единство, неподвластное контингентным обстоятельствам мифологического оборотничества. Но это единство парадоксально достигается разнообразными операциями членения, разграничения, классификации; в итоге хаотическая разрозненность сил превращается аналитическим разумом в упорядоченную систему связанных элементов. Любой экземпляр мыслится наукой лишь как инстанция общего принципа.
Господство достигается посредством анализа: единичное интересует нас лишь поскольку мы можем отбросить его контингентные свойства и навязать ему то общее, которое позволит установить стратегию обращения с вещью. Расчленяющий свой предмет взгляд учёного всё же мыслит мир как единство тем более плотное, чем больше аналитический разум отдаляется от своего объекта. Авторитет модерна стремится познавать индивидов в их мельчайших актах речи и телесности ; парадоксально, эта интенция приводит к тем большей плотности "социального организма".
"Хитрость" Одиссея перерастает в хитрость рацио, стремящегося манипулировать природой и господствовать над ней. Механизмы господства обретают форму схемы подчинения единичного всеобщему закону. Научную рациональность не интересует единичное. Тоталитарная враждебность к личности-- явление той же природы, что научно-рациональное пренебрежение к самости экземпляра. Поскольку индивиду никогда не удастся отбросить свою самость, сделать своё поведение лишь проявлением общего предписанного закона, избавиться от случайных и потому враждебных закономерности обстоятельств своей личности, стать послушным материалом для анализа, классификации, распределения и управления, -- "на протяжении всего либералистского периода Просвещение постоянно симпатизировало социальному насилию" , а в своей тоталитарной итерации сделало насилие modus operandi власти.Естественнонаучная индукция возможна только если мы откажемся от пренебрежимых свойств предметов. Управление коллективом возможно только в случае "негации каждого единичного его члена". Вердикт, который Хоркхамйер и Адорно выносят Просвещению и всей новоевропейской "буржуазной" рациональности: "Просвещение -- тоталитарно" .
Сейчас будет сделана попытка подвергнуть критике центральную идею главы «Понятие Просвещения» труда Хоркхаймера и Адорно.
Составляют ли знание и господство необходимую связь?Связь знания и господства -- простая и интуитивно ясная идея. Наше желание владеть чем-то коренится в нашем знании об этом предмете. Мы не можем надеяться господствовать над той вещью, которая представляет для нас загадку. Владение иностранным языком или игрой на флейте -- то же, что и знание языка или своего инструмента. Но Хоркхаймер и Адорно говорят не просто о связи, а о практически тождественности власти и знания . Необходима ли связь знания и господства? Другими словами, всегда ли знание x -- это господство над x?
Рассмотрим следующие аргументы за и против "сильного" постулирования этой связи.
Контраргумент: знание о некоторых объектах не увеличивает нашей власти над ними. В качестве аргумента против "сильной" интерпретации можно сказать, что мы знаем что-то об объектах, над которыми мы не обладаем никакой властью. Более того: существуют объекты, никакой объём знания о которых не изменяет того факта, что у нас отсутствует власть над ними. Теология "знает" что-то о Боге. Говорить при этом, что она господствует над Богом, абсурдно. То же относится к астрономическим объектам, математическим сущностям и законам природы. Последние мы можем использовать, даже знать о них всё, но это не ставит нас к ним в отношения господства. Смерть господина очевидно прекращает властные отношения и устраняет раба. Исчезновение человечества и всего накопленного знания о законах природы не изменит в них ничего.