Материал: Пронина

245

других не соответствовать ожиданиям молящегося. И потому на­звание «молитва» здесь не случайно. Это обращение к межлично­стному, всеобщему «символу веры» с целью обрести духовную опору в противостоянии мощным «поглощающим силам»: угрозе одиночества, давлению социума, власти традиций, ревности близ­ких людей, а также собственной ревности, собственным притяза­ниям и поползновениям, личной податливости или жадности.

Но важно не только «функциональное» значение «Молитвы». Важно прежде всего, что новый психотип схвачен ею адекватно, безо всякой благостности. Как реальный феномен социальной жизни гештальт-терапия сложилась, когда таких людей стало уже очень много. Таким оказался психологический результат крова­вых потрясений первой половины XX в. Уже Первая мировая война расшатала все духовные опоры общества, в последней яс­ности представив тщету благих идей рационализма и бессмыслен­ность прагматического успеха. И отчаяние людей перед невидан­ными масштабами социальных бедствий слилось с ужасом перед бессмысленностью, нелепостью, стихийной принудительностью всего совершающегося. Как это происходило и что означало для духовно ориентированного человека, подробно, с некоторой даже наивностью описано в романе «На западном фронте без перемен» знаменитого Э.М. Ремарка (1898—1970), который сам угодил в пекло войны прямо со школьной скамьи. Сцены повседневной фронтовой жизни и смерти, быта, юмора и любви сопровождают­ся философическими заметками героя-автора, над которыми сто­ит задуматься: «Они все еще писали статьи и произносили речи, а мы уже видели лазареты и умирающих; они все еще твердили, что нет ничего выше, чем служение государству, а мы уже знали, что страх смерти сильнее. От этого никто из нас не стал ни бун­товщиком, ни дезертиром, ни трусом (они ведь так легко броса­лись этими словами): мы любили родину не меньше, чем они, и ни разу не дрогнули, идя в атаку; но теперь мы кое-что поняли, словно вдруг прозрели. И мы увидели, что от их мира ничего не осталось. Мы неожиданно очутились в ужасающем одиночестве, и выход из этого одиночества нам предстояло найти самим. <...> Грохот первых разрывов одним взмахом переносит какую-то час­тичку нашего бытия на тысячи лет назад. В нас просыпается ин­стинкт зверя, — это он руководит нашими действиями и охраня­ет нас. В нем нет осознанности, он действует гораздо быстрее, гораздо увереннее, гораздо безошибочнее, чем сознание... Когда мы выезжаем, мы просто солдаты, порой угрюмые, порой весе­лые, но как только мы добираемся до полосы, где начинается фронт, мы становимся полулюдьми-полуживотными. <...> Мы отданы во власть случая. Когда на меня летит снаряд, я могу

246

пригнуться, — и это все; я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него. Именно эта зависимость от слу­чая и делает нас такими равнодушными... Меня могут убить — это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, — это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, проле­жав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев И каждый солдат верит в случай и полагается на него. <.,.> ц_а_ •циональная гордость серошинельника заключается в том, что он находится здесь. Но этим она и исчерпывается, обо всем осталь­ном он судит сугубо практически, со своей узко личной точки зрения. <...> Я очень спокоен. Пусть проходят месяцы и годы — они уже ничего у меня не отнимут, они уже ничего не смогут у меня отнять. Я так одинок и так разучился ожидать чего-либо от жизни, что могу без боязни смотреть им навстречу. Жизнь, про­несшая меня сквозь эти годы, еще живет в моих руках и глазах. Я не знаю, преодолел ли я то, что мне довелось пережить. Но пока я жив, жизнь проложит себе путь, хочет того или не хочет это не­что, живущее во мне и называемое "я"»²⁰.

Мысли, чувства, да и сами люди так называемого «потерян­ного поколения» претерпели еще не одно перерождение. Маня­щее наслаждение мирной жизнью таило в себе ловушки гедони­стического риска. Случайности послевоенной экономики, такие же фатальные и непредсказуемые, как снаряды и пули, перечер­кивали индивидуальные усилия, ввергали в массовые формы де­прессии или протеста. А поднаторевшие идеологи уже предлагали тотальные системы установления «нового порядка», который дол­жен был соединить прошлое, настоящее и будущее. Все было на­готове: «гениальные вожди», «единственно верные теории», «же­лезные когорты единомышленников», а главное, пропаганда не­терпимости и воля к тотальному террору. Характерный для XX в. феномен тоталитарной идеологии в психологическом плане тре­бовал такой массовизации мышления, общения и поведения, что любые духовные искания, любые достижения индивидуации дол­жны были погрузиться в коллективное бессознательное, раство­риться и переродиться в нем. Главной ценностью солдат Первой мировой войны стало «фронтовое товарищество»: искренняя, на­дежная и самоотверженная взаимовыручка как единственный противовес случайностям боев и коварству официальных идей. А в 1945 г., когда вера в фюрера была уже бессмысленна, а приказы

²⁰ Ремарк Э.М. На западном фронте без перемен. Тула, 1988. С. 13, 39—40, 68-69, 137, 191.

247

потеряли силу, изолированные малые подразделения немецких солдат — отделения, взводы, роты — все еще продолжали ожес­точенное сопротивление. Их стойкость, как определили военные психологи, объяснялась не чем иным, как «теплотой внутригруп-повых связей», «фронтовым товариществом» людей, привыкших защищать друг друга несмотря ни на что²¹.

Тоталитарная идеология — это настолько мощная попытка вернуть людей на ранние стадии психической эволюции, что по­ложить предел такому напору может только самотрансценденция личности. Но первая половина XX в. была всеобщей погранич­ной ситуацией такого масштаба, что спонтанный «экзистенциаль­ный взрыв» представлялся не только гибельным лично, но и без­надежным социально. В своем последнем романе «Время жить и время умирать» (1954) Э.М. Ремарк моделирует символический финал «потерянного поколения» на восточном фронте Второй мировой войны: традиционный для его творчества «тихий окоп­ный герой», потрясенный приказом казнить заложников, стреля­ет в напарника-караульного, убежденного фашиста, и уходит, бросив винтовку, но тут же гибнет от выстрела им же освобож­денного старика-заложника, подхватившего брошенное оружие. Но бывший солдат гитлеровского вермахта и будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Г. Бёлль (р. 1917) воссоздает новый тип духовно ориентированного человека. Герой его романа «Бильярд в половине десятого» (1959) видит жизнь как противо­стояние людей безотказной доброты и агрессивно-своекорыстных деляг, принявших, по его выражению, «причастие буйвола». Им владеют две страсти: защита тех, кто не заботится о самозащите, и доходящий до идиосинкразии отказ от поддержки жестокосерд­ных людей и идеологий. Обе страсти трагически неизбывны и не­исполнимы. Он понимает это, однако до «экзистенциального взрыва» себя не доводит. Время умирать — не для него. Но он и не сдается. Для него пришло время жить по собственному разу­мению и личному чувству чести. Это человек парадоксальных ре­шений и эффективного действия. Архитектор по образованию, во время войны он не колеблясь взрывает шедевр отечественного зодчества, чтобы, улучшив позицию, сократить потери солдат, и вообще не дорожит «историческими ценностями» общества, ко­торое не дорожит жизнью простых людей. А вернувшись с фрон­та, он создает из однополчан-саперов экспертную фирму, про­цветание которой позволяет ему самому стать незримой опорой для близких по духу людей и жить, не скрывая презрения к тем, кто принял «причастие буйвола». Это не просто литературный

²' См.: Коупленд Н. Психология и солдат. М., 1960.

248

персонаж. Это предел мечтаний одаренного человека середины XX в., когда уже ясно, что тотальная идеология не опора, а тря­сина, и только нестандартная парадигма свободного мышле­ния—общения—поведения возымеет действительность и мощь в дестабилизированном, хаотичном мире. Психотип, описанный Ф. Перлзом, в этих условиях обеспечивал оптимальную адаптив­ность.

Новая психоисторическая ситуация переживалась как духов­ная маята и смута все большим числом людей. Это вело к глубо­ким переменам и в индивидуальных жизненных сценариях, и во I всей жизнедеятельности социума. Субъектом социальных процес­сов и эволюции в целом все в большей степени становится инди­видуальность, а не социальная общность. Индивид все чаще при­нимает решение, руководствуясь своими интересами, а не инте­ресами общины. Обратное уже считается архаизмом или фанатизмом, отклонением от нормы. Права и интересы личности теперь и законодательно поставлены выше прав надличностных ij структур: государства, партий и т.д. Социум становится все более (толерантным к отклонениям от принятых норм, отступлениям от t "Правил и девиациям поведения своих членов. В обществе призна­ется ценность индивидуального самовыражения как катализатора общего развития. Яркие индивидуумы скорее привлекают, неже­ли отталкивают остальных членов социума, иногда в ущерб дей­ствительным потребностям личностного роста и социального .прогресса. Процесс этот далек от благостности. Он небезопасен для личности, потому что девиации на самом деле могут иметь ^неоднозначные последствия, а некоторые из них просто «несо­вместимы с жизнью». Очевидно также, что социум, равнодушно принимающий любые девиации, саморазрушается, потому что не обеспечивает гарантий физического и нравственного существова-*« гния личности. Взаимосвязь социума и личности основывается на ■ глубинной динамике душевной жизни, где социум — источник трансцендентного и сакрального, а личность — источник созида­ющей энергии, действия и воли. Это свойства, отвечающие прин-I ципу дополнительности. И крушение квазирелигиозных идеоло-}, гий XX в. привело к порядковым переменам в значении свободы ; личности. Культивирование в каждом индивидууме свойств ак­тивного субъекта становится характерной чертой нашего време­ни. В принципе, нечто похожее происходило в острые моменты , смены любых парадигм мышления. Но на этот раз коммуника­тивная активность личности получает резонатор-усилитель не­обычайной мощности, в полном смысле синхрофазотрон, разго-!, няющий индивидуальные интенции до всепроникающих скоро-^; стей и всесветных масштабов. Любой индивидуум без особого

249

труда и без сверхзатрат может открыть свою личную страничку в Интернете, поместить там свою фотографию, рассказать о своей жизни, изложить свои идеи, в общем сделать все, что ему захо­чется, и быть услышанными в любой точке земного шара. Он мо­жет участвовать в обсуждениях и конференциях любого уровня, выражать без стеснения какие угодно мнения и получать на них ответ. Наконец, он может найти живых, интересных собеседни­ков, испытать сильные эмоции, почувствовав непосредственную реакцию на себя...

Интернет в буквальном смысле провоцирует самовыражение. Он выполняет роль грифельной доски, стены, забора, на котором каждый может оставить свои письмена. Содержание записи опре­деляется только собственными намерениями субъекта, его жела­ниями и потребностями. При этом Интернет гарантирует публич­ность при соблюдении анонимности, а значит, безопасность. Бы­стро формируется новый стиль самопрезентации индивида, в котором рассказ о себе предстает как игра, приглашающая к уча­стию в реальном жизненном эксперименте взаимопознания и со­трудничества. Так, на личном сайте Александра Л. можно озна­комиться с автобиографией пользователя, увидеть его фотогра­фию, прочесть его стихи, в том числе посвященные жене. Тут же помещается фото жены с лирическим музыкальным оформлени­ем. Кроме своего настоящего имени автор представляет и свое виртуальное имя (nick) — Крысолов, объясняя значение собст­венного интернет-псевдонима. Оказывается, Александр — опыт­ный и искусный программист — был однажды обманут заказчи­ками, которые не выполнили условия договора после того, как получили готовый продукт. И он нашел способ наказывать не­добросовестных и жадных заказчиков. Примером послужил ле­гендарный крысолов, которому не заплатили по договору за чу­десное избавление средневекового города от крыс и который в отместку выманил своей волшебной дудочкой и увел неизвестно куда всех детей... Отныне Александр, как новый Крысолов, вставляет в свои программы особый вирус, который может акти­визироваться и разрушить программу изнутри. Если автору пла­тят честно, он декодирует коварный вирус, если нет, то нечест­ные партнеры не только лишаются программы, но и получают бомбу замедленного действия в своей компьютерной системе.

Трудно сказать, насколько реалистична эта история. Сомни­тельно, что подобное саморазоблачение полезно с деловой точки зрения. Попытка придать экстраординарное, символическое зву­чание обыденным фактам своей биографии, не относящимся к делу личным склонностям и хобби — нечто большее, чем ком­мерческая презентация. Это — автопортрет, то есть жанр скорее 250