Материал: Пронина

С наибольшей жесткостью это коснулось фундаментальной потребности человека в осмыслении стабильности мира и пони­мании связанности и обусловленности событий. Обстоятельства становятся особенно травматическими, когда подрывают базовые надежды, нарушая, таким образом, самые основы адаптации че-

255

ловека к реальности. Современные исследователи фиксируют это очень четко: «Наиболее частое чувство, возникающее у пережив­ших экстремальный негативный опыт, это чувство уязвимости, незащищенности»²⁸. «Основу болезненных нарушений у людей, претерпевающих катастрофу, составляет деформация или утрата смысла человеческого существования вследствие разрушения "образа мира" или "плана действий"»²⁹. Психологи выделяют три основных категории базисных убеждений, питающих чувство бе­зопасности:

1. Убежденность в благосклонности мира и дружелюбии людей (ожидание позитивного отношения к себе, а не враждебного).

2. Вера в контролируемость и предсказуемость мира (предполо­жение, что, поступая «правильно», можно минимизировать собственную уязвимость).

3. Чувство собственной уникальности и значимости (в норме человек обладает достаточно высоким самоуважением, что позволяет ему рассчитывать на благосклонность и справедли­вость судьбы, верить, что он не заслуживает того, чтобы не­счастье случилось именно с ним)³⁰.

Как видно, все эти базисные убеждения тесно переплетены и в совокупности своей как бы ограждают от враждебной случайно­сти, исключают ее из поля зрения. Даже личная уникальность или везение (3) опирается на дружелюбие окружающих (1) и за­слугу перед ними (2). Получается, что категория случайности из­начально чужда человеческому сознанию. Именно этим обуслов­лены свойственные человеку поиски «в прекрасном и яростном мире» (А. Платонов) порядка, связи, смысла: от магической пар-тиципации и иррациональной веры до научных аксиом и прин­ципа опытной верификации. Но все достижения на этом пути могут обрушиться перед лицом экономического катаклизма, тота­льного террора или нравственного беспредела. И в ситуации ост­рой неопределенности человеку, чтобы контролировать события, поступая «правильно» (2), не на что опереться, кроме дружелю­бия людей (1) и собственной уникальности (3). В хаосе массовых

²⁸ Ениколопов С.Н. Три образующие картины мира // Модели мира. М., 1997. С. 38.

29 Ефимов B.C., Охонин В.А., Суховольский В.Г. Проблемы оценки и эффектив­ной социально-психологической адаптации и реабилитации людей, перенесших природные и техногенные катастрофы // Проблемы и перспективы социаль­но-психологической и половозрастной адаптации детей и подростков. М., 1997. С. 311.

30 См., напр.: Epstein S. Beliefs and symptoms in maladaptive resolutions on the traumatic neurosis // Perspectives on personality. Vol. 3. L.* 1990; Janoff-Bulman R. The aftermath of victimization: Rebuilding shattered assumptions // Trauma and its wake: The study and treatment of posttraumatic stress disorder. N.Y., 1985.

256

проб и ошибок постепенно складываются устойчивые паттерны эффективного поведения, закрепляется новая парадигма мышле­ния, возникает возможность иной идентичности личности, но в русле традиционной ментальности социума. Предпочитает ли че­ловек опереться на значимых других или рассчитывает прежде всего на себя, зависит от типа культуры, которые в этом плане разделяются современными исследователями по таким парамет­рам, как индивидуализм и коллективизм. Согласно измерениям Дж. Ховстеда, культурами индивидуалистического типа являются культуры США, Австралии, Великобритании, Канады, Новой Зе­ландии и стран Западной Европы. А коллективистскими он счи­тает культуры Кореи, Пакистана, Перу, Тайваня, Португалии, Японии³¹, то есть фактически к культурам коллективистским относят те, где сравнительно большую роль по-прежнему играют древние обычаи, религии, обряды и другие формы активизации коллективного бессознательного.

Несомненно, в решении вопроса о принадлежности культуры к тому или другому типу большую роль играют сложившиеся в са­мой западной культуре стереотипы: индивидуализм — свобода, права личности, демократия; коллективизм — авторитарность, па­тернализм, опека, забота... Недостаточная свобода этих понятий от этических оценок и одиозных исторических прецедентов затрудня­ет их использование в психологическом исследовании. Однако очевидно, что эта бинарная оппозиция коллективизм—индивидуа­лизм должна быть внимательно рассмотрена. В так называемой кросс-культурной (межэтнической) психологии развернута более соответствующая процессам становления индивидуальной и груп­повой идентичности оппозиция оллоцентризм—идиоцентризм.

Стремление личности выступать самодостаточной детерми-нантой собственных мыслей, выборов и поступков определяется как идиоцентризм или самоориентация в противоположность ол-лоцентризму, то есть коллективистской ориентации. Идиоцент­ризм как психологическое свойство личности соотносится с ин­дивидуализмом как свойством культуры, а оллоцентризм — с коллективизмом.

Современные исследователи выделяют в оллоцентрической ориентации три определяющих фактора:

• подчинение индивидуальных целей групповым;

• восприятие группы как продолжения себя;

• сильная внутригрупповая идентификация³².

31 Hofstede G. Culture's consequences: international differences in work-related va­lues. Beverly Hills, Calif. Sage, 1984.

32 См.: Лебедева ИМ. Введение в этническую и кросс-культурную психоло­гию. М., 1998. С. 66.

257

В таком случае групповая идентичность фактически заменя­ет, поглощает личностную идентичность. Вследствие этого инди­виду трудно дифференцировать себя и группу, свои и групповые цели и ценности. Субъект находится в своеобразном «слиянии» с группой (в терминологии Ф. Перлза) и лишается способности определить, где кончается собственное «Я» и начинается «Я» дру­гих людей.

Идиоцентризм, напротив, выражается в стремлении к неза­висимости от группы и влияния других людей, четком разграни­чении собственных представлений и убеждений других. Здесь принципиален не столько вопрос, в чью пользу будет сделан вы­бор — в пользу собственных интересов или интересов группы (возможны оба варианта, но как результат собственного свобод­ного выбора), сколько вопрос о способности различать эти инте­ресы и при необходимости противостоять им. Идиоцентризм как стремление к личной независимости и аутентичности не прием­лет не только групповое давление, но и вообще давление других людей, любое поглощающее воздействие извне. Идиоцентризм и индивидуализм пересекающиеся понятия, но в принципе это раз­ные вещи. Индивидуалист делает выбор в пользу собственных це­лей, идиоцентрист различает свои и чужие цели. По этой причи­не идиоцентризм не следует соотносить с гипероценочными кате­гориями этики альтруизм—эгоизм. Нетрудно представить себе человека, прекрасно понимающего иллюзорность, ошибочность и, может быть, гибельность коллективных представлений, но остающегося в годы испытаний рядом с людьми, которых он лю­бит или с которыми связан, надеясь быть полезным. Идиоцент­ризм отражает степень психической дифференциации и зрелости индивида (в терминологии Ф. Перлза), тогда как эгоизм и вооб­ще индивидуализм возможны без развитой дифференциации пси­хических структур. Для этого достаточно подчиняться витальным инстинктам, вернее, определенной их части, отвечающей за вы­живание особи. Выражения типа: «Своя рубашка ближе к телу», — на всех языках известны чуть ли не с доисторических времен. И чуть ли не с доисторических времен массовый человек счита­ет, что противопоставить эгоизму может только коллективизм. Отсюда излишняя эмоциональность при анализе взаимоотноше­ний идиоцентрированного и оллоцентрированного человека в со­временном мире. Различий и в самом деле немало³³.

Идиоцентрированные люди полагаются только на себя, гор­дятся личными успехами и своей компетентностью и при этом не связаны эмоциями по отношению к какой-либо малой или боль-

³³ См., напр.: Triandis H.C. Culture and social behavior. McGraw-Hill, 1994.

258

шой группе, за исключением нуклеарной семьи: супруг(а) и дети. Оллоцентрированные люди полагают, что успех возможен только при поддержке других (родных, земляков, единоверцев и т.п.), гордятся кровной, дружеской, сословной и т.п. принадлежно­стью, выше личной компетентности ставят взаимовыручку и свя­заны эмоционально не только с малой, но и некоей большой группой, а семейные отношения поддерживают со всеми родст­венниками «до седьмого колена».

Если возникнет конфликт между отношениями по горизон­тали и по вертикали, идиоцентрированныи человек предпочтет горизонтальные отношения (например, в споре супруги со стар­шими родственниками он будет на стороне супруги), оллоцент-рированный — вертикальные.

Для идиоцентрированных людей характерна универсальная шкала ценностей и для оценки членов «своей» группы, и для оцен­ки членов других групп. Оллоцентрированным свойственны, напро­тив, разные системы ценностей: при оценке членов своей группы — одна, при оценке членов внешних групп — другая, на фоне аффек­тивной поляризации отношений к «своим» и «чужим».

Деловые контакты между оллоцентированными и идиоцент-рированными людьми затруднены. Одно из самых сильных ра­зочарований оллоцентрированного человека — осознание, что идиоцентрированныи коллега не станет ему близким другом. Как выразился Ромен Роллан, «люди прощают все, только не отказ есть с ними из одной чашки» (1933). А идиоцентрированныи че­ловек мучительно переживает ситуацию тесной внутригрупповой контактности, когда невозможно «побыть одному». Этим нередко объясняется невротический оттенок эксцентрических происшест­вий в студенческих общежитиях, склок в коммунальных кварти­рах, неуставных отношений в казармах и т.п.

Отмечается, что люди с идиоцентрическими наклонностями выглядят более одинокими, чем оллоцентрированные, которые демонстрируют сильную внутригрупповую поддержку.

Портрет идиоцентрированного человека, таким образом, весьма далек от благостности. Подобное отдаление личности от опеки и заботы группы может вызвать не только межличностные, но и интрапсихические проблемы, связанные с исключением од­ного из наиболее мощных защитных механизмов — расширения границы «Я». Не следует думать также, что четкое разделение собственных и иных интересов, целей и предпочтений, свойст­венное идиоцентрированной личности, обеспечивает человеку жизненный успех, карьерный рост, материальное благополучие или что-то другое в этом роде. В житейском плане идиоцентризм вообще эффективен только в правовом государстве, где закон

259

предоставляет наибольшее благоприятствование честной конку­ренции и жестко пресекает деятельность разного рода «теневых» фирм, команд и землячеств. Однако даже в стране официального индивидуализма и развитой демократии, ориентированной на со­блюдение прав человека, жесткое законодательство, сохраняющее такую карательную меру, как смертная казнь, не в состоянии по­кончить с мафией, внутри которой действуют предельно олло-центрические отношения. Одно это может поколебать доверие к футурологическим прогнозам относительно «информационного общества».

Опираясь на очевидные достижения «технотронной револю­ции», современные ученые развили специальную науку — комму-никативистику, согласно которой будущая постиндустриальная цивилизация может стать «более здоровой, благоразумной и жиз­неутверждающей, более добропорядочной и демократичной, не­жели любая иная, известная нам до сих пор»³⁴. Но детальные обоснования столь обнадеживающих перспектив вызывают зако­номерный скепсис представителей других научных школ. «Опи­раясь на компьютерную технику, — пишет Л.М. Землянова, — Тоффлер утверждает, что "цивилизация третьей волны будет ба­зироваться на взаимодействующих, демассифицированных сред­ствах связи, питающихся чрезвычайно разнообразной и часто ве­сьма персонализированной образностью, черпаемой из потоков общественной памяти и пополняющих ее". Однако декларации подобного рода в его книге не подкрепляются конкретными при­мерами, доказывающими реальность этих гипотез»³⁵. Это обыч­ное для футурологии дело — придавать разрешающим способ­ностям новой техники и технологии философский и социо­логический смысл, чтобы воссоздать прогностический образ, метафорически раскрывающий суть предстоящего этапа в разви­тии общества. Надо сказать, что такого рода прогностические об­разы и составляют главную ценность футурологии, потому что по ним, как по эвристическим моделям, могут корректировать свои планы и ученые, и политики, и простые люди. Это, разумеется, далеко не однозначные определения стадий стохастического про­цесса. Они уточняются, углубляются и даже переосмысляются в согласии с реальным развитием дел. К примеру, нарисованная М. Мак-Люэном «Глобальная деревня» (1964) через восемь лет у Г. Кана и Б. Брус-Бриггза преобразуется в «Глобальный метропо-лис» (1972), так как в отличие от деревни с ее тесными родствен-

м TqfflerA. The Third Wave. N.Y., 1980. P. 19.

³⁵ Землянова Л.М. Современная американская коммуникативистика. Теорети­ческие концепции, проблемы, прогнозы. М., 1995. С. 212.