Основную идею книги МаркузесформулировалДуглас Келлнер в предисловии ко второму изданию: “Согласно анализу Маркузе, «одномерный человек» потерял или теряет индивидуальность, свободу, возможность сопротивляться и контролировать свою судьбу. (…) По мнению Маркузе, цена, которую одномерный человек платит за удовлетворение -- отказ от свободы и индивидуальности. Одномерный человек не знает своих истинных нужд, поскольку его нужды не есть его собственные -- ими управляют, их навязывают, они для него гетерономны. Он не может сопротивляться господству или действовать автономно, потому что он отождествляет себя с публичным поведением и подражает и подчиняется властям предержащим. Лишённыйспособностикаутентичнойсамостоятельнойактивности, одномерныйчеловекпокоряетсявсёболеетотальномугосподству» .
Второй параграф был посвящён понятию культуриндустрии. Культуриндустрия - промышленное производство культурных продуктов. По большому счёту, она производит удовлетворение от культуры, но вместе с ним имплантирует своим потребителям господствующую идеологию. Удовлетворение от культуры -- это одновременно и создание индивидов. Единообразная культура также, как и потребности у Маркузе, приводит к появлению одинаковых, зависимых от массовой культуры индивидов. Хоркхаймер и Адорно делают аргумент, что происходящее на экране приучает нас к тому, что с нами будет в реальности. Возможно, это слишком грубая экстраполяция. Из-за большего многообразия и увеличения насилия в современной массовой культуре (которое не приводит к увеличению насилия среди её потребителей в реальности) такой аргумент кажется сомнительным. Маркузе настаивал на негативистском потенциале искусства, на эстетическом измерении, в котором сохраняется незанятое административной технорациональностью пространство свободы. С другой стороны, тенденция культурного капитализма нейтрализовывать, захватывать и коммодифицировать радикальную культуру (рекуперация) ставит под сомнение реальную эмансипаторную роль искусства.
Теперь попытаемся вписать идеи Маркузе в контекст нашей проблемы. Если Хоркхаймер и Адорно говорят о власти-познании, то Маркузе -- о власти-технологии. Технология порождала господство всегда -- в том же смысле, как познание рождает господство. Имманентные противоречия инструментального разума передаются его продуктам. Одна и та же технология создаёт возможности угнетения и освобождения, подобно тому, как открытие цепной ядерной реакции было использовано как для получения дешёвой энергии, так и для создания оружия массового уничтожения. Поэтому один и тот же техно-авторитетный аппарат и обеспечивает нужды своих индивидов, и подавляет их либертарные интенции.
Cтруктура и эффективность этого производительно-репрессивного аппарата была инструментом принуждения на протяжении всего Модерна. Но, как указывает Маркузе, в современном обществе изменился механизм превращения технологии в господство. Технология обеспечивает повышение уровня жизни и удовлетворение потребностей, которые сами превращаются в инструмент господства.
"Интеграция" людей в государственно-экономическую систему всегда сопровождалась институтами более грубого принуждения: нищетой, судами, полицией, армией. Эти явные формы принуждения не исчезли, да и вряд ли в ближайшей перспективе исчезнут. Но за этим старым «репрессивным аппаратом государства» прослеживается новый аппарат. Он не идеологичен, если только не считать порождающую технику научное знание формой идеологии. Он рационален, а его философские (как раз идеологические в этом смысле) агенты -- позитивизм, операционализм, бихевиоризм -- заявляют, что это единственная подлинная форма рациональности, всё остальное -- обскурантизм. «ВсовременныйпериодтехнологическиесредстваконтролякажутсясамимвоплощениемРазуманаблаговсехсоциальныхгруппиихинтересов -- дотакойстепени, чтопротиворечиеемукажетсяиррациональным, апротиводействиеневозможным» . Технократия -- порождение технологии, которая в свою очередь -- порождение разума. Восстание против технократии - восстание против разума. Бунтари, которые не довольствуются благополучием и покоем welfarestate - кажутся одномерному сознанию безумцами.
Технический аппарат как сила, возвышающаяся над индивидами и отчуждённая от них, позволяет достичь «высоких стандартов управляемой жизни» (administered living). Эти стандарты повышались все полвека, которые прошли со времени создания «Одномерного человека» и, по-видимому, будут повышаться и дальше. Повышение уровня жизни -- неизбежное следствие политически манипулируемого промышленного общества. Растёт производительность труда. Избытки распределяются частным или государственным образом, увеличивается потребление. Но при этом снижается стоимость пользования (use-value) свободы. Нет смысла настаивать на автономии, если жизнь и так хороша. Объединяются противоположности (авторитарное и либеральное, центральное и частное).
С исчезновением явного антагонизма пропадают и те, кто свидетельствуют о рисках. Трансцендирующие силы внутри универсума дискурса остановлены -- качественные изменения становятся возможны только снаружи благодаря тем, кто сопротивляется включению себя в пространство авторитета.
Чем больше дистанция между субъектом и объектом власти-познания, тем больше отчуждение; чем тотальнее проекты авторитета, тем сложнее индивиду сопротивляться включению в них. Всё это схлопывание жизни в политико-экономическую монаду с единообразными образом жизни, потребностями, идеями и индивидами угрожает самим индивидам. Модель общества позднего капитализма воспринимается как модель «конца истории» с незначительными реформистскими коррекциями. «Конец истории» тут, возможно, стоит понимать буквально: явное господство над природой и неявное над индивидами достигает таких масштабов, что угрожает и природе, и индивидам. Противоречия, которые отличают инструментальный разум и передаются его продуктам, сглаживаются, пропадают из виду, но не исчезают -- они угрожают достигнуть катастрофических масштабов. Индустрия, на которой строится товарное благополучие развитых стран -- это тот же агент, который порождает изменение климата, подталкивая экологию планеты к катастрофе.
Заключение
Несмотря на то, что некоторые идеи Франкфуртской школы кажутся устаревшими или вызванными исторической обстановкой, например, конфликтом между высоким уровнем образования и привычкой к европейскому образу жизни её теоретиков и американской средой, в которую многие из них попали, некоторые из их идей выглядят опередившими своё время. Афоризм №71 MinimaMoralia“Pseudomenos” интересен тем, что он, по-видимому, предсказывает ситуацию постправды, которую сейчас принято связывать с возможностями новых медиа. Трансформация средств распространения информации в XX веке, появление радио, телевидения и в конечном счёте Интернета определяет не только то, как мы потребляем информацию, но и характер отношения между истиной и ложью.
Новости и информация при позднем капитализме не могут избежать того, чтобы быть пойманными в те же отношения, что и остальные элементы культуры. Культуриндустрия пленяет саму истину. «Каждое высказывание, каждая новость, каждая мысль предварительно обрабатывается центрами культуриндустрии» . Истина закрыта от потребителя новостей многослойной пеленой неведения -- корпоративными и государственными интересами, политическим «спином». При этом информация подаётся как упакованный продукт, без соответствующего обрамления теряющий всю свою респектабельность. Индивид оказывается между Сциллой доверчивости и Харибдой полного скепсиса. Чем сильнее мы желаем пробиться к истине, тем сильнее сомневаемся и запутываемся. Чем больше мы полагаемся на bias, чтобы разобраться в том, что происходит, тем меньше нуждаемся в истине.
Поэтому отдельныеидеологии , особенно такие, которые извиняют в людях худшие черты («специально придуманные с целью регресса националистические, языческие и прочиесовременные мифологии» ), до сих пор -- в век массового образования, общедоступной информации и толерантности как политической нормы -- пользуется популярностью. Лишь идеология обладает смелостью отбросить истину за ненадобностью. Мираж традиционной, корреспондентной, ригористической истины тает в воздухе как фальшивый и абсурдный идеал. Упорствовать в дихотомии «истина» и «ложь» становится тем сложнее, чем больше информация потребляется нами как продукт индустрии. Нельзя не сомневаться в таком продукте. И идеология -- это способ разом покончить со всеми сомнениями. Конечно, идеология обладает своей собственной внутренней «истиной», но эта «истина» предлагается как панацея от скепсиса. Приверженность мифотворчеству идеологии, с одной стороны, свидетельство лени рассудка, который устал от «Сизифова труда», требуемого для отыскания хотя бы крупицы истины. «Возвращение» идеологии --результат подозрения по поводу истины. Идеология действует как психологический островок уверенности в океане информационного сомнения. Вместе с уверенностью наши позиции создают у нас bias, который тем сильнее, чем больше мы сбиты с толку ситуацией пост-правды.
По большому счёту, истины не могут конкурировать между собой, потому что существует механизм, который позволяет утвердить одно высказывание как истинное и отбросить противоречащее ему как ложное. Так, в науке верификация суждения носит процедурный характер. Существует набор требований к полученным результатам (когерентность, наблюдаемость, воспроизводимость, выводимость), и соответствие этим требованиям проверяется процедурно, через набор общепринятых операций. Эти требования и операции и есть общий язык науки, на который должны быть переведены результаты, чтобы получить статус знания. Идеологии также не могут конкурировать, но по другой причине: они несопоставимы между собой. Языки идеологий взаимно непереводимы. Истина идеологии имманентна ей и не существует помимо неё. Бесполезно спорить с зилотом или переубеждать сторонника теории заговора: отсутствует общий язык, который можно было бы использовать. Поэтому конкуренция между идеологиями решается на другом поле -- на уровне техники. Выигрывает тот, кто располагает более совершенными и объёмными стратегиями индоктринации. В каком-то смысле, это и есть конкуренция, но соперничество здесь проходит не между смыслами, а между транслирующими их каналами.Эпизод с CambridgeAnalytica -- идеальный кейс этой новой реальности, как и ставка Обамы на социальные сети во время кампании 2008 года. Истина не имеет значения. Побеждает не тот кто говорит истину, даже не самый искусный демагог, а тот, кто располагает самыми действенными технологиями.
Поэтому, по мнению Адорно, фашизм был так привлекателен. Лживый сам по себе, он пленял той откровенностью, с которой отбрасывал истину и саму необходимость в истине. Он открыто провозглашал «суровую правду» о силе как единственном принципе отношений между людьми, выставляя демократии царствами лицемерных плутократов, скрывающими социал-дарвинистский трюизм за миражом человеколюбия. «Только абсолютная ложь ещё обладает свободой, чтобы сказать истину» . «Однако фашизм на деле менее «идеологичен», поскольку он открыто провозглашает принцип господства, который скрыт у других» . Идеология, которая отбрасывает ригоризм истины в пользу простоты и ясности мифа, не может не быть привлекательной.
В этом отношении Просвещение действительно возвращает нас к своей исходной точке -- мифу. Поставившее своей задачей расколдовать мир, оно само совершает «регресс в мифологию» . «(…) уже миф есть Просвещение, и Просвещение превращается, обратным ходом, в мифологию» . Всё же миф, хоть и мишень исторического Просвещения, был первой формой Просвещения «в широком смысле». Мифологическая иерархия служила для поддержания земной, а господство Зевса над космосом служило предначертанием господства человека над землёй. Не было бы так же верно сказать, что в нашу эпоху Просвещение возвращается к страху как своему истинному источнику?
Одна из тем, доминирующих в последние годы в публичном дискурсе, которой посвящены бесчисленные лекции , круглые столы, фильмы и книги -- проблема контроля над искусственным интеллектом. По-видимому, именно вопрос контроля, а не создания ИИ, столь сильно будоражит общественное сознание. «Восстание машин» --идеальная аллегория инструментального разума, который достигает такой мощи, что гипостазируется и уничтожает своего носителя.Но образ геноцидального ИИ обладает для нас соблазнительным притяжением, чем-то нуминозным, как «бесконечно удалённый человек», творение, которое превосходит создателя и наполняет его гордостью, как завершение человеком самого себя, самотрансцендирование или снятие, саморазрушение разума после окончательной реализации своих потенций. Но и без искусственного интеллекта разумом уже, по-видимому, созданы творения, способныена уничтожениечеловечества и природы. Тревога, сопровождавшая рождение этих средств, нарастала на протяжении XXвека и достигла кульминации в 1962 году. Сейчас мы продолжаем жить в страхе перед собой, но он содержит оттенок усталости, как будто мы наконец смирились с тем, что человечеству, видимо, всё же суждено уничтожить себя.