Как и со всякими нуждами, их удовлетворение может приносить счастье, но оно вместе с тем не даёт индивиду увидеть "болезнь" целого. Подобно наркотической зависимости, индивид испытывает ложную эйфорию, которая в итоге оканчивается несчастьем ("euphoria in unhappiness" ).У ложных нужд "социетальное" содержание, то есть они заданы внешними силами, которые индивид не может контролировать. Но если нужды всегда социетальны, как отличить ложные от истинных?
Можно представить себе общество без репрессивного авторитета, в котором каждый человек сам прокладывает себе путь, ищет свои цели и интересы и не оказывается захваченным авторитетными проектами. В таком обществе социетальной будет потребность в автономии. Поиск, независимость, самопознание и самоопределение поощряются и признаются в качестве ценностей. Коллективный этос такого общества будет соответствовать изначальной, сократической установке философии.
Маркузе не предлагает конкретные «истинные» потребности, которые придут на смену ложным. «В конечном итоге, сами индивиды должны ответить, что такое истинные и ложные нужды, но только в конечном итоге, то есть если и когда они свободны, чтобы дать самостоятельный ответ. Пока они не в состоянии быть автономными, пока они индоктринированны и манипулируемы (вплоть до инстинктов), их ответы не могут считаться их собственными» .
Репрессивное целое.Что касается «демократического» аспекта «несвободы», о которой идёт речь в открывающих словах книги, то, как замечает Маркузе, свобода в современном обществе амбивалентна. Это свобода выбора между бессмысленными альтернативами. Выбор между политиками, товарами потребления, карьерными возможностями -- это такой выбор, из которого всегда исключена опция выхода из одномерного пространства. «Свободные выборы правителей не устраняют господ и рабов. Свободный выбор из ассортимента товаров и услуг не означает свободы, если эти товары и услуги воспроизводят механизмы социального контроля над жизнью, полной тяжёлого труда и страха -- то есть если они воспроизводят отчуждение. Также спонтанное воспроизводство навязанных индивидуальных нужд не порождает автономии -- оно только свидетельствует об эффективности механизмов контроля» .Единство предуготовленных потребностей также объединяет людей в некое гомогенное целое. Смягчаются различия между классами. Капиталист и наёмный работник потребляют те же культурные продукты, пользуются теми же услугами, выражают одинаковые мнения.
Чтобы мы ни выбрали, мы остаёмся в том же пространстве ограниченной свободы. Порой сам факт выбора утверждает эту несвободу. «Под властью репрессивного целого сама свобода может превращена в мощный инструмент господства» . Поэтому потребительские товары задумываются так, чтобы быстро устаревать: мы должны делать выбор как можно чаще, чтобы воспроизводить цикл потребления. Также поэтому страны с представительной демократией -- как образцовые, так и цезаристские -- так озабочены абсентизмом и падением явки. Наша вера в реальность свободы и акт выбора, которым мы свидетельствуем об этой вере -- вот кредо, которое необходимо слышать системе для того, чтобы поддерживать самоё себя.
«Труд производит не только товары: он производит самого себя и рабочего как товар, притом в той самой пропорции, в которой он производит вообще товары» . Если в эпоху Маркса рабочей производит себя через труд, то в позднем капитализме индивиды производят себя через потребительский выбор. «Люди узнают себя в своих благах; они обнаруживают свою душу в автомобиле, аудиоаппаратуре, двухэтажных домах, кухонном оборудовании» . Наш выбор, потребительский и карьерный, производит нас самих и воспроизводит систему, которая заставляет нас его делать.
Амбивалентность свободы, выбора и общественных отношений переносится в позднем капитализме на все остальные его продукты, имматериальные и вещественные. «Можно ли, в самом деле, отделить СМИ как средства информации и развлечения от СМИ как агентов манипуляции и индоктринирования? Полезность автомобиля от его враждебности? Ужасы функциональной архитектуры от её удобств? Работу на министерство обороны от работы ради прибыли? Наслаждение интимностью от коммерческой и политической выгоды от увеличения рождаемости?» . Частное смешивается с государственным, инструментальная рациональность с ценностной, эффективность с прогрессом, цели со средствами.
Заметим, что сама суть общественных отношений при капитализме -- экономическое принуждение к труду в отличие от неэкономического -- носит двусмысленный, псведолибертарный, «добровольно-принудительный» характер. Так, те, кто приводят распространённый аргумент о том, что работника никто не заставляет продавать свой труд, что он может в любой момент уволиться, перейти на более выгодное место работы или открыть своё дело, упускают из виду, что лишь самая грубая форма принуждения носит характер прямого насилия. Отсутствие явного насилия не означает отсутствие принуждения. Так же, как и внешне свободный выбор, или даже субъективно декларируемый свободный выбор, может оказаться лишь номинально свободным. Явное ощущение угнетения порождало классовые войны на протяжении XIX и XX веков. Реформированный капитализм вкупе с развитым производством смог обеспечить относительный социальный мир в послевоенный период. Аргумент Маркузе состоит в том, что этот покой достигается не за счёт того, что классовые противоречия были сняты, реформизм победил и мы наконец приближаемся к справедливому обществу. Просто развитое индустриальное общество изобретает «новые формы контроля», которые усыпляют эмансипаторное сознание и заставляют довольствоваться внутренне противоречивой и ограниченной псевдосвободой, которую предлагает «государство благосостояния» (welfarestate ).
Это государство, способное поднимать стандарты управляемой жизни (administered living ) благодаря развитому техническому аппарату. Вкупе с обеспечением нужд государство благосостояния создаёт рационально-бюрократическую систему тотального администрирования. Администрирование стремятся осуществлять все коллективные акторы, а не только государство. Корпорации, учебные заведения, политические партии -- все эти разнообразные виды организаций так или иначе повторяют у себя государственные формы администрирования и контроля. У всех есть иерархия, бюрократия, зачастую даже силовой аппарат. Почему это происходит? Заложенные в этосе технорациональной цивилизации требования эффективного, прозрачного и контролируемого производственного процесса (будь то производство товаров или социальных индивидов) требуют в свою очередь создания аппарата управления над индивидами и вещами. «На высшей ступени своего развития господство функционирует как администрирование» .Администрирование становится неотличимым от господства. Но точнее даже сказать, что интенция господства в конце концов приходит к логике администрирования.
Все разнообразные институты и организации, несмотря на свои различные интересы и конкуренцию между собой, в итоге укрепляют власть целого над индивидом, порождая "подавленный плюрализм" (subdued pluralism ). Конечно, для администрируемых плюралистическая администрация лучше, чем монархическая. «Один институт может защитить от другого; одна организация может смягчить воздействие другой; могут быть просчитаны возможности уклонения и исправления. Власть закона, неважно, насколько ограниченное, всё же бесконечно безопаснее, чем власть над законом или без него» .
Но этот псевдо-плюрализм ведёт к забвению истинного плюрализма, потому что все конфликтующие акторы в итогом уравновешивают друг друга в общем интересе --защищать и расширять установленный порядок, сражаться с альтернативами, сдерживать качественные изменения. Среди этих акторов нет тех, кто действует против репрессивного целого. Несмотря на множество объединений и организаций, в конечном итоге есть только одна форма жизни.
Рациональность иррационального. «Одна из самых неприятных черт развитой индустриальной цивилизации -- рациональный характер её иррациональности» .Согласно известному тропу Гегеля «хитрость разума», логика исторического процесса выстраивается в вектор, хотим мы того или нет. Реакционные явления всё равно используются разумом в качестве элементов финальной мозаики. Рациональность иррационального у Маркузе -- это инверсия «хитрости разума»: «Одномерное общество изменяет отношение между рациональным и иррациональным» .Аранжировка всех элементов исторического процесса ведётся с той же неумолимостью, что и у Гегеля. Но она не приближает нас к самопознанию абсолютного духа и примирению тождественного и нетождественного, а служит иррациональным интересам бенефициаров одномерного общества. «"Хитростьразума", какэточастобывает, работаетвинтересахвластейпредержащих» .
Высочайший уровень координации, эффективности и управляемости в капиталистической экономике наталкивает на вывод о совершенной логике в принципах работы этого механизма. Способность капитализма достигать целей, обеспечивать потребителей товарами, приспосабливаться и совершенствоваться дарована ему инструментальной рациональностью -- его образом действия. Инструментальность -- это путь к достижению цели. Большее овладение адекватными средствами обеспечивает более лёгкое её достижение. Но, как уже было сказано, инструментальность не предполагает имманентных ей целей. Неограниченный рост, совершенствование технологий, появление всё новых впечатляющих произведений науки и промышленности маскирует отсутствие ценностно-рациональных моментов, которые бы превращали рост в прогресс.
В рецензии на оперу Курта Вайля на либретто Брехта «Расцвет и падение города Махагони» Адорно пишет: «Действующая система с ее строем, правом и нравами рассматривается как анархия; мы сами находимся в Махагони, где разрешено все, кроме одного: не иметь денег» . Капиталистическая анархия напоминает перевёрнутую философскую анархию: вместо освобождения личности и массовой радикальной демократии свободу получают лишь те, кто находится на вершине социальной пирамиды. «Если деньги есть, то всё позволено».
Ту же ситуацию можно проследить и в архитектуре капиталистического общества. На его нижних этажах, то есть на уровне явлений -- товаров, услуг, производства -- в общем, на уровне экономики -- царит закономерность, рациональность и относительное довольство. Это рациональность маскирует анархию целей. Нельзя сказать, что у государственно-корпоративной системы цели отсутствует вообще. Они либо произвольны, либо сращены с инструментами.
Они произвольны в том смысле, что задаются различными авторитетными субъектами, которые маскируют свои частные проекты как общие. Они скрыты, эксклюзивны и политически олигархичны. Они демократичны только в том смысле, в каком демократичны всё знание и вся технология Модерна, готовые служить любому. В итоге использовать знание как средство для овладения материалом может лишь тот, у кого хватит решимости воспринимать как материал других индивидов -- авторитет. Цели задаются авторитетом, они -- его проекты, которые порой становятся неотличимыми от его средств: рост -- единственное, что должно быть обеспеченно безусловно, и эта самореферентная рациональность воспринимает людей как свои инструменты, инструменты обеспечения роста.
Возражение: Маркузе и проблема агентности. В связи с описанным выше понятием ложных потребностей необходимо рассмотреть возникающую в связи с этим проблему агентности. Согласно Маркузе, неважно, насколько индивид присваивает себе ложные нужды и идентифицирует себя с ними: они в итоге всё равно остаются продуктом репрессивного общества и его интересов. Репрессия порождает определённые нужды. Тот факт, что удовлетворение этих ложных нужд приносит нам счастье, не имеет значения: счастье, которое состоит в удовлетворении псевдопотребностей, эфемерно. Оно всегда готово обернуться кризисом.
В отличие от Маркса, который категорически требует от нас выбрать одну или другую сторону в классовом конфликте, Маркузе заботится об «интересе счастливого индивида, как и тех, чьим несчастьем оплачено его удовлетворение» . Если предположить, что мировая экономика не будет стоять на месте и в будущем обеспечит нужды всех индивидов -- не останется несчастных, лишь довольные, то Маркузе желает спасти нас от нас самих, освободить тех, кто, кажется, и так не нуждается в спасении. Другими словами, он лишает нас агентности: субъективный опыт счастья для него не имеет никакого значения, если мы счастливы в обществе, которое не соответствует его идеалу. Не встаёт ли он в позицию назойливого морализатора, который просто навязывает своё видение благой жизни другим, не считаясь с их видением?
Ответ: язык субъективного опыта и философии. Предложим следующее решение данной проблемы. Со времён элеатов философия утверждалась в недоверии к субъективному опыту. Это недоверие передалось и науке: как ни парадоксально, скептические тропы вместо того, чтобы опровергнуть возможность познания истины, на самом деле утверждают его. Чтобы достигнуть надёжного знания, мы должны встать в скептическую позицию по отношению к чувственному и субъективному опыту. Анекдотическое свидетельство не может заменить научно ригористического исследования. В каком-то смысле пропозиция, выражающая субъективный опыт, принадлежит другому языку, чем язык научной истины. В науке существуют методологические стандарты, которые налагают ограничения на научную речь. То же самое можно сказать и о языке философии. Субъективный опыт может служить мотивом для философской спекуляции, но сама эта спекуляция концептуализируется на ином языке, где действуют правила, которые отсутствуют для концептуализации обыденного опыта. Философия находится на высшем уровне абстракции по сравнению с наивной речью. Поэтому пропозиции субъективного опыта не могут быть противопоставлены философским пропозициям -- для этого необходимы только другие философские пропозиции. Маркузе предоставил достаточно убедительный аргумент в пользу того, что счастье от удовлетворения ложных нужд есть эфемерное счастье. Если бы некий оппонент Маркузе смог бы предложить убедительный аргумент в пользу того, что субъективно переживаемое счастье -- единственно истинное, никакого другого быть не может и неважно, плод ли оно удовлетворения ложных или истинных потребностей, или что даже само такое деление абсурдно, то лишь тогда аргумент Маркузе мог бы считаться опровергнутым.